ЧАСТЬ 4
Инна не успела убрать телефон от уха, как Дмитрий вскочил.
— Не слушайте её, — сказал он.
— Она назвала вашу фамилию, — ответила Инна. — И сумму.
У меня подогнулись пальцы. Я ухватилась за край стола, тот самый, на котором ещё лежал смятый бланк. Металл впился в ладонь, но боли я почти не почувствовала.
— Кто она? — спросила я.
— Марина Крылова. Она ждёт у приёмного отделения.
Дмитрий рванулся к двери.
Ольга встала перед ним.
— Вы никуда не пойдёте.
— Уберите руки.
— Тогда объясните Елене, почему Марина говорит, что перевела вам деньги ещё до родов.
Он замер.
Я услышала собственный голос, будто он принадлежал другой женщине:
— Сколько?
Дмитрий провёл ладонью по лицу.
— Это не то, что ты думаешь.
— Тогда скажи, что я думаю.
— Я не продавал Артёма.
— Ты получил деньги?
Он не ответил.
Инна вышла в коридор и вскоре вернулась с женщиной лет тридцати пяти. Марина была в длинном бежевом пальто, с мокрыми прядями у висков и папкой, прижатой к груди. Она остановилась, увидев меня.
— Вы Елена?
— Да.
Марина сглотнула.
— Мне сказали, что вы отказались от мальчика. Дмитрий уверял, что вы не хотите его видеть.
— Кто вам это сказал?
— Он.
Дмитрий резко перебил:
— Марина, ты не понимаешь, что происходит. Здесь ошибка.
— Ошибка была в том, что я тебе поверила, — ответила она.
Она открыла папку. Внутри лежал договор о займе, банковские квитанции и листок с номером палаты. На обороте был записан вес ребёнка и время рождения.
Я узнала почерк Дмитрия. Он всегда писал цифру семь с длинной нижней чертой.
— Ты следил за беременностью не ради меня, — сказала я.
— Я пытался найти выход.
— Для себя.
Марина посмотрела на меня.
— Он сказал, что ребёнок тяжело болен и что вы не выдержите. Я хотела усыновить его. У меня умерла дочь, и я… — Она оборвала себя, сжав папку. — Я не знала, что он соврал.
В её словах не было злости, только стыд. От этого стало ещё тяжелее.
Дмитрий опустил голову.
— Я вернул бы деньги.
— Когда? — спросила Марина. — После того как ребёнка забрали бы?
Он молчал.
Доктор Соколов вышел в коридор и позвал меня к отделению. Я пошла за ним, не спрашивая разрешения у Дмитрия.
Артём лежал под прозрачным колпаком. На его груди мерцал маленький датчик, а рядом тихо щёлкал прибор. Ольга поправила край одеяла.
— Он крепче, чем кажется, — сказала она.
Я положила ладонь на стекло.
Дмитрий остановился в дверях.
— Можно мне к нему?
Я повернулась.
— Ты хочешь увидеть сына или убедиться, что сделка сорвалась?
Он вздрогнул, но вошёл. Подошёл к колыбели и долго смотрел на Артёма. Сын зашевелил губами, будто искал молоко.
— Я испугался, — сказал Дмитрий.
— Я тоже.
— Я не знал, что делать.
— Нужно было сказать правду.
Он коснулся края колыбели, не ребёнка.
— Я думал, если отдам его людям с деньгами, он получит больше, чем от нас.
— Ты не отдавал его. Ты продавал право решать за него.
Дмитрий закрыл глаза. Потом достал из кармана телефон и положил его на столик.
— Там переписка с Мариной. И договор. Я не стану ничего удалять.
Я посмотрела на него с удивлением.
— Почему?
— Потому что ты права. Я всё сделал так, чтобы виноватой выглядела ты.
Это не было искуплением. Одно признание не могло вернуть часы, проведённые мной в палате с пустым креслом. Но впервые за этот день он сделал выбор, который не был продиктован страхом.
В тот же вечер документы о временном отказе аннулировали. Запрос на ограничение моего доступа убрали из дела. Марина отказалась от договорённости и передала больнице все бумаги, но попросила разрешить ей остаться в программе помощи семьям с детьми, которым требуется лечение.
— Я не могу стать его матерью, — сказала она, стоя возле стойки. — Но могу оплатить первую операцию, если понадобится. Не ему лично. Через фонд.
Я кивнула.
— Спасибо.
— Простите, что поверила ему.
— Вы тоже были обмануты.
Дмитрий ждал меня у кабинета заведующего. В руках он держал жёлтого зайчика. Оказывается, игрушка осталась у него, когда я ушла из палаты.
Он протянул её мне.
— Я оторвал ему ухо, когда пытался убрать из кресла бирку.
Я взяла зайчика. Мягкая лапа была влажной от его пальцев.
— Ты мог просто сказать мне, что не справляешься.
— Я боялся, что ты оставишь меня.
— А сам оставил нас первым.
Он кивнул.
За стеклом Артём тихо заплакал. Я пошла к нему, но у входа остановилась и оглянулась.
— Дмитрий, ты не будешь подписывать за меня ни одного документа.
— Я понимаю.
— И не войдёшь в палату, пока врач не разрешит.
— Понимаю.
— А деньги Марине вернёшь не обещаниями. Продашь машину, закроешь долг и подпишешь расписку при Инне.
Он побледнел.
— Машина нужна для работы.
— Тогда найди другой способ. Ты сам выбрал этот долг.
Он долго смотрел на меня, затем достал ключи и положил их на подоконник.
Не ради красивого жеста. Ради первого конкретного последствия.
Через два дня врач разрешил мне взять Артёма на руки. Я сидела в кресле возле окна отделения, пока он сопел у моей груди, а жёлтый зайчик лежал рядом на тумбочке. Его оторванное ухо я не стала пришивать.
Оно напоминало мне не о боли, а о том, как близко чужое решение подошло к моему ребёнку.
Дмитрий пришёл вечером с распиской и квитанцией о продаже машины. Он не просил войти. Просто передал бумаги Инне и остался в коридоре.
— Можно увидеть его? — спросил он.
Я посмотрела на Артёма. Сын открыл глаза и сжал мою ладонь.
— Пять минут, — сказала я. — И только если будешь слушать врача.
Дмитрий вошёл медленно, будто приближался к чему-то священному. Он сел рядом, не касаясь колыбели.
— Привет, Артём, — прошептал он. — Я твой папа. Я очень сильно испугался и сделал ужасную вещь.
Я не остановила его.
Но и не помогла.
Когда медсестра принесла новую бирку для детского браслета, она спросила, какое имя записать.
Я посмотрела на сына и ответила:
— Артём Дмитриевич. Мать — Елена Воронова. И больше никаких исправлений без меня.
Ольга закрепила бирку, а Артём сжал жёлтого зайчика так крепко, что его единственное ухо прижалось к щеке.
— Видишь? — сказала я ему. — Теперь тебя никто не перепутает.
Пропустили начало?
