ЧАСТЬ 4

Женщина вошла в кухню в три часа двадцать минут.

Это была Ирина.

Она не выглядела испуганной. На ней был кремовый костюм, в руке — тонкий кожаный портфель, а на губах застыла улыбка человека, который привык покупать чужую уверенность.

За ней шёл незнакомый мужчина с папкой.

— Вот и вся семья в сборе, — сказала Ирина.

Виктор шагнул к ней.

— Ты не имела права входить сюда.

— Я имею право находиться в доме, которым управляла пятнадцать лет.

Она посмотрела на меня.

— А ты, должно быть, девочка из мастерской.

— Меня зовут Елена.

— И ты решила, что одна подпись превратит тебя в наследницу?

Я почувствовала, как под ногтями снова засохла чёрная смазка. Странно, но именно это помогало мне держаться. Я привыкла видеть грязь там, где другие замечали только блеск.

Виктор протянул руку.

— Отдай документы.

Ирина рассмеялась.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь приказывать? Через час совет директоров утвердит продажу компании. А этот человек подтвердит, что Елена появилась только сегодня.

Мужчина рядом с ней открыл папку.

— Я работал в родильном доме. В день рождения ребёнка господина Соколова его дочь умерла через несколько часов. Девушка перед вами — самозванка.

У меня задрожали колени.

Виктор посмотрел на него, потом на Ирину.

— Этого не было.

— Ты не проверял, — ответила она. — Ты предпочёл верить удобной версии.

Марта встала между нами.

— Я видела ребёнка. И видела, как Ирина принесла бумаги.

Ирина резко повернулась.

— Ты была служанкой.

— Была. Но у меня сохранился журнал смен.

Она достала из портфеля толстую тетрадь с потрескавшейся обложкой и положила её на стол.

— Здесь записано, кто приходил в тот день. И кто получил конверт с деньгами.

Мужчина из родильного дома попятился.

Ирина схватила его за рукав.

— Ты обещал молчать.

— Я обещал, пока ты платила, — ответил он. — Но вчера ты сказала, что после продажи компании я стану никем.

Он достал из своей папки не свидетельство о смерти, а копию журнала регистрации. Напротив имени ребёнка стояла отметка о переводе в детскую клинику. Ребёнок был жив. Через три дня мать забрала его сама.

Ирина побледнела.

— Это подделка.

— Тогда объясни вот это, — сказала Марта.

Она положила рядом расписку о получении денег. Подпись Ирины была размашистой и узнаваемой.

Виктор не двигался.

— Ты сказала мне, что ребёнок умер, — произнёс он.

— Ты хотел, чтобы так было.

— Я хотел верить тебе.

— А я хотела спасти компанию от женщины, которая могла потребовать долю.

Ирина впервые посмотрела не на меня, а на Виктора.

— Ты бы всё равно выбрал компанию. Я просто избавила тебя от мучений.

Эти слова ударили сильнее любого признания.

Виктор снял часы и положил их на стол. Потёртый ремешок раскрылся, и под ним обнаружилась выгравированная надпись: «Елене — в день её рождения». Он носил их пятнадцать лет, но ни разу не решился узнать, кому они предназначались.

— Я виноват, — сказал он.

Я не ответила сразу.

Мне хотелось услышать это ещё в детстве. Когда я болела и сама чинила старый отопитель. Когда в школе спрашивали, почему у всех есть отец, кроме меня. Когда мать умирала и сжимала мою ладонь, будто боялась, что я останусь совсем одна.

Но запоздалые слова не умели возвращать годы.

— Вы виноваты не только в том, что ушли, — сказала я. — Вы позволили другому человеку решать, существую ли я.

Он кивнул.

— Я знаю.

— Нет. Пока вы говорите, что знаете, это просто звук.

Я взяла лист с передачей акций.

— Вы хотели отдать мне компанию?

— Это было твоё по праву.

— Я не умею управлять ею.

— Научишься.

— А если не захочу?

Виктор посмотрел на меня устало, без привычного блеска владельца мира.

— Тогда продай её. Или раздай деньги тем, кому они нужны. Я не буду решать за тебя.

Ирина усмехнулась.

— Ты правда отдашь всё ей? Девушке, которая починила один автомобиль?

Я достала из кармана латунный ключ с буквой «М».

— Не один автомобиль. Я двадцать лет чиню то, что другие бросают.

— Компания — не двигатель.

— Верно. У двигателя есть честность. Если в нём ломается деталь, он не притворяется здоровым.

Марта тихо заплакала.

Виктор подписал заявление о немедленной отмене доверенности Ирины и передал его управляющему. Затем открыл отдельный счёт, который пятнадцать лет должен был пополняться для меня. Деньги там лежали нетронутыми: не десять миллионов, а ровно сумма всех пропущенных платежей с начислениями.

Я посмотрела на цифры.

— Мне не нужны эти деньги как извинение.

— Это не извинение, — сказал Виктор. — Это долг.

Он перечислил всю сумму в фонд, который помогал детям из приюта получать техническое образование. Я оставила себе только ту часть, которая покрывала обучение и покупку собственной мастерской. Не потому, что простила его. Потому что не хотела, чтобы его ошибка навсегда определяла мою жизнь.

Ирина ушла без компании. Мужчина из родильного дома передал все документы Марте и больше не пытался поддерживать её ложь.

А Виктор остался у автомобиля.

Под капотом всё ещё пахло горячим металлом. Он смотрел на двигатель, будто надеялся найти там инструкцию к собственной жизни.

— Елена, — сказал он.

Я не подняла головы.

— Что?

— Можно я буду приходить в твою мастерскую? Не как отец. Пока просто как ученик.

Я затянула крепление на новом генераторе.

— Ученики не обещают десять миллионов за пять минут.

— Я больше ничего обещать не буду.

— Тогда начните с того, чтобы приходить вовремя.

На следующий день Виктор явился в гараж в семь утра, без охраны и дорогого костюма. Он держал в руках коробку с тем самым автомобилем, который стал причиной нашей встречи.

— Что это? — спросила я.

— Деталь. Я заказал не ту.

Я взяла коробку, посмотрела на маркировку и вернула ему.

— Сначала научитесь читать инструкцию.

Он улыбнулся.

— А десять миллионов?

— Потратите на нормальный подъёмник.

Я подняла капот. Виктор встал рядом, испачкал рукав и поморщился.

— Елена, а почему двигатель заработал только с третьей попытки?

Я посмотрела на провод, который сама закрепила пятью минутами раньше.

— Потому что даже исправной машине иногда нужно время, чтобы поверить, что её больше не бросили.

Латунный ключ звякнул о край металлического лотка, и Виктор впервые назвал меня дочерью — тихо, будто боялся, что это слово снова сломает мотор.