ЧАСТЬ 4
Счёт оказался не банковским.
Мы узнали об этом через десять минут, когда Мэрен снова позвонили из клиники.
— Где вы нашли это имя? — спросила она.
На другом конце ответили, что уведомление пришло от фонда, созданного Артуром Ридом за год до смерти. Фонд много лет оплачивал лечение детей, чьи родители не могли позволить себе операцию. Но его управляющим значился не Артур и не Эвелин.
Имя заставило меня перечитать строку дважды.
Клара Ортис.
Женщина, которая стояла рядом с нами в подвале отеля.
— Это невозможно, — сказала Эвелин.
Клара вынула из кармана связку ключей.
— Ваш отец доверял мне больше, чем вам обеим. Он знал, что после его смерти Эвелин попытается переписать всё.
— Почему вы молчали столько лет? — спросил я.
Она посмотрела на Мэрен.
— Потому что Артур попросил меня ждать, пока Эллиот сам не станет достаточно сильным, чтобы выдержать правду.
Я усмехнулся без радости.
— Я стал сильным, потому что думал, что меня бросили.
— Он ошибся, — тихо сказала Клара. — Он считал, что деньги защитят вас. Деньги только дали вашей матери больше возможностей всё спрятать.
Эвелин резко повернулась к ней.
— Ты предала меня.
— Нет. Я перестала предавать его.
Клара достала из папки второй документ. Это было распоряжение фонда, подписанное Артуром за две недели до смерти. Если Эллиот признаёт своих детей, фонд обязан немедленно оплатить их лечение, а контроль над отелями передаётся в независимый совет.
— Отец предвидел, что ты будешь скрывать от меня правду, — сказал я.
— Он не имел права распоряжаться моей компанией, — прошипела Эвелин.
— Не твоей. Его.
Мэрен схватила меня за рукав.
— Эллиот, спорить можно потом. Саймон ждёт.
Мы вернулись в клинику. В коридоре пахло антисептиком, а на двери палаты мигала жёлтая лампа. Саймон лежал на кровати, прижимая к груди тот самый рюкзак. Ной сидел рядом и следил за каждым движением врачей.
— Вы будете жить здесь? — спросил он.
Я сел на край кровати.
— Если ваша мама позволит.
Мэрен стояла у стены, будто боялась поверить услышанному.
— Это не вопрос разрешения, — сказала она. — Но ты должен понимать: дети не могут стать частью твоей жизни только потому, что ты сегодня узнал о них.
— Я знаю.
— Ты пропустил их первые шаги, болезни, страхи. Ты не можешь купить девятнадцать лет.
— Я и не собираюсь покупать. Я собираюсь прожить следующие рядом с ними.
Мэрен отвернулась. Плечи у неё задрожали.
Тогда Эвелин вошла в палату.
Ной сразу спрятался за Мэрен.
— Уходи, — сказал я матери.
— Я пришла не просить прощения.
— Это заметно.
Она положила на стул небольшой кожаный футляр. Внутри лежал мой старый снимок с Мэрен, сделанный в день нашего выпускного. На обороте была дата и короткая запись Артура: «Они должны узнать друг друга».
— Я хранила его все эти годы, — сказала Эвелин. — Каждый раз хотела отдать. Потом боялась, что потеряю тебя.
— Ты потеряла меня не из-за Мэрен. Ты потеряла меня, потому что решила, будто имеешь право выбирать мою жизнь.
Она кивнула, но слёз я не увидел.
— Я продам свою долю, — сказала она. — Деньги пойдут в фонд. И подпишу признание для совета.
Виктор, стоявший у двери, резко поднял голову.
— Госпожа Рид, это уничтожит вас.
— Я уже уничтожила то, что хотела сохранить.
Это был неожиданный поворот. Я ждал новых угроз, попытки спрятать бумаги, борьбы за компанию. Но Эвелин достала из сумки ручку и подписала распоряжение прямо на колене.
Потом протянула лист мне.
— Этого недостаточно, — сказал я.
— Знаю.
— Мне не нужны только деньги.
— Знаю.
Она посмотрела на Ноя и Саймона.
— Я не прошу называть меня бабушкой. Но если когда-нибудь они сами захотят узнать, кем был их дед, я расскажу им правду. Всю.
Саймон закашлялся. Врач позвал Мэрен, и её лицо мгновенно стало белым.
— Операционная готова, — сказала врач. — Но нам нужно решение отца.
Я подписал согласие. Рука у меня не дрогнула, пока я ставил имя рядом с именем Саймона. Это был первый документ в моей жизни, который значил больше любой сделки.
Перед тем как увезти мальчика, Ной схватил меня за палец.
— Если он проснётся, ты будешь здесь?
Я посмотрел на Мэрен.
Она ничего не сказала. Только кивнула.
— Буду.
Двери операционной закрылись, и красная лампа загорелась над нами.
Эвелин стояла в конце коридора. Клара держала папку с документами. Мэрен прижимала к груди пустой рюкзак Саймона.
Я достал из кармана красную заколку в форме бумажного самолёта и протянул ей.
— Она выпала в аэропорту.
Мэрен сжала заколку в ладони.
— Ты всё-таки сел на тот рейс?
Я посмотрел на табло в телефоне. Самолёт в Чикаго давно улетел. Сделка сорвалась, инвесторы ушли, а совет компании уже получил копии документов Артура.
— Нет, — ответил я. — Я впервые остался там, где меня ждали.
За дверью операционной погасла красная лампа.
Врач вышла к нам и сказала:
— Саймон просыпается. Он зовёт отца.
И тогда Мэрен вложила мою руку в маленькую ладонь Ноя, а вторая дверь открылась навстречу мальчику, который наконец получил право произнести моё имя.
Пропустили начало?
