ЧАСТЬ 4
…Ирина выключила громкую связь, но голос администратора ещё несколько секунд будто стоял между нами.
— Ты знала, что у тебя обследование? — спросил я.
— Конечно. Я записалась месяц назад.
— Почему не сказала?
Она усмехнулась без радости.
— Потому что мы к тому времени уже почти не разговаривали. Только о платежах, чеках и твоём телевизоре.
Я посмотрел на заявление о переводе. Под ним лежала ручка с треснувшим колпачком — та самая, которой Ирина обычно отмечала расходы в блокноте.
— Я поеду с тобой.
— Нет.
— Я не прошу прощения за право быть рядом. Я просто хочу помочь.
— Ты хочешь убедиться, что проблема настоящая?
Слова ударили точнее, чем крик.
— Нет, — сказал я. — Я хочу впервые не убегать от того, чего не понимаю.
Она долго смотрела на меня, потом взяла пальто.
В клинике пахло спиртом и апельсиновой жвачкой. На стойке регистрации лежали пластиковые браслеты, а за окном троллейбус медленно полз по мокрой улице.
Врач пригласила Ирину одну. Я остался в коридоре напротив автомата с водой и десять минут разглядывал бумажный стаканчик в своей руке.
Потом дверь открылась.
Ирина вышла, прижимая к груди папку.
— Ну? — спросил я.
Она села на край стула.
— Беременности нет. Но врач сказала, что мне нельзя откладывать лечение. У меня нашли образование, которое нужно удалить. Оно не опасное, если заняться этим сейчас.
Я почувствовал, как у меня провалился желудок.
— Операция?
— Через две недели.
— Я буду с тобой.
— Миша…
— Не обещаю, что стану другим за один день. Но я могу отвезти тебя, оплатить свою половину и молчать, когда ты просишь молчать.
Она посмотрела на меня устало.
— Ты всё ещё говоришь «свою половину».
Я достал телефон, открыл банковское приложение и перевёл ей деньги на лечение. Потом показал экран.
— Это не половина. Это всё, что у меня есть после платежей.
— А жить ты на что будешь?
— Продам телевизор.
Уголок её губ дрогнул. Совсем чуть-чуть.
— Его никто не купит за ту сумму.
— Тогда машину.
— Машина нужна для работы.
— Значит, найду подработку.
Она взяла телефон, проверила перевод и вернула его мне.
— Не покупай себе прощение.
— Не покупаю. Возвращаю долг.
На следующий день я приехал в банк и подписал соглашение, которое Ирина просила. Квартира оставалась общей, но все первоначальные деньги и досрочные платежи признавались её вкладом. Я отказался от претензий на её накопления и согласился самостоятельно закрыть остаток по своей машине.
Сотрудница банка перечитала документ.
— Вы уверены?
— Да.
Вечером Ирина встретила меня у подъезда. В руках у неё была та самая синяя папка с жёлтым домиком.
— Елена сказала, что ты подписал.
— Подписал.
— И телевизор продал?
— Покупатель заберёт завтра.
— А заявление о переводе?
— Я не буду просить тебя отказаться.
Она провела пальцем по наклейке на папке.
— Я думала, ты начнёшь спорить.
— Я спорил семь лет. Ничего хорошего не доказал.
Мы поднялись в квартиру. На кухне всё ещё стояла кастрюля, в которой я когда-то сварил несъедобные макароны. Я выбросил её, а новую купил не на её деньги, а на свои — после первой подработки по вечерам.
За неделю до операции Ирина собрала вещи для поездки в клинику. Я молча проверил документы, зарядил телефон, положил в сумку воду и её любимые сухари.
— Ты запомнил? — спросила она.
— Что именно?
— Что я не люблю сладкое в дороге.
— Запомнил.
Она кивнула, но не улыбнулась.
Это было честно.
Операция прошла утром. Я сидел в коридоре рядом с Еленой, которая принесла из офиса папку с рабочими бумагами.
— Она сильная, — сказала Елена.
— Я знаю.
— Нет, Михаил. Вы только начинаете это знать.
Когда Ирина вышла, лицо у неё было бледным, а пальцы дрожали. Я поднялся, но не бросился обнимать её.
— Можно? — спросил я.
Она сама сделала шаг.
Я обнял её осторожно, будто держал не человека, а чашку с кипятком.
— Мне страшно, — прошептала она.
— Мне тоже.
— А если всё снова станет как раньше?
— Тогда ты покажешь мне папку, а я буду читать, пока не пойму.
— В этом и была проблема. Я хотела, чтобы ты спросил без папки.
Я закрыл глаза.
— Сколько ты зарабатываешь?
Она тихо рассмеялась, но смех быстро перешёл в слёзы.
— Достаточно, чтобы купить нам ужин. Но больше я не хочу оплачивать твоё высокомерие.
— Справедливо.
Через несколько дней она всё-таки уехала в другой город на восстановление, как и планировала. Не навсегда и не ради моего наказания. Ей предложили должность, где её знания ценили без объяснений и просьб.
Я остался в квартире один, но это уже не было прежнее одиночество. В шкафу стояли две кружки, на столе лежало подписанное соглашение, а на холодильнике висел список расходов, который мы составили вместе.
Не я составил.
Не она.
Мы.
Перед отъездом Ирина оставила мне конверт с одной запиской. Не письмо о любви и не обещание вернуться. Только список вопросов, которые я должен был задать ей после операции.
Первый: «Как ты себя чувствуешь?»
Второй: «Чего ты хочешь?»
Третий: «Чем я могу помочь?»
Я позвонил ей с вокзала, когда поезд уже тронулся.
— Ира, чего ты хочешь?
На другом конце повисла пауза.
— Чтобы ты наконец не угадывал за меня.
Я посмотрел на пустую кастрюлю, оставленную у мусорного ведра, и ответил:
— Тогда скажи. Я слушаю.
Из телефона донёсся её тихий голос:
— Начни с того, что запиши: я никогда не была твоей расходной статьёй.
