ЧАСТЬ 4
У старой пристани мы оказались через двадцать минут.
Ночь была безлунной. Река тянула холодом, доски под ногами скрипели, а в окне дома смотрителя горела одна жёлтая лампа.
Павел поднял руку.
— Тише.
Изнутри донёсся глухой удар.
Мы выбили дверь плечом.
Олег лежал на полу, связанный телефонным проводом. Рядом стоял Виктор Левченко, в мокром пальто, с револьвером в руке. Дронов держал у стены Марьяну. Она была жива, но на виске темнела кровь.
— Ещё шаг, — сказал Левченко, — и ваш свидетель умрёт.
Я поднял руки.
— Вы уже проиграли.
Он усмехнулся.
— Где документы?
— В прокуратуре.
— Ложь.
— Там копии. Оригиналы ушли вместе с письмом.
Марьяну толкнули к столу. Она пошатнулась, но удержалась, вцепившись в его край.
— Роман, не отдавайте им ничего, — сказала она.
Дронов ударил её по плечу.
— Замолчи!
Павел шагнул в сторону, и в ту же секунду Олег дёрнул ногой верёвку. Дронов отвлёкся. Я бросился на Левченко. Грохнул выстрел, лампа погасла, кто-то застонал.
Через несколько секунд Павел уже прижимал Дронова к полу, а Левченко лежал у стены, прижав ладонь к окровавленному плечу.
Марьяна стояла в темноте и тяжело дышала.
— Всё закончилось? — спросила она.
— Нет, — ответил я. — Теперь только начинается.
На рассвете начались звонки.
Телефон в кабинете звонил без остановки. Левченко пытался связаться с областным начальством, Дронов требовал адвоката, а Серов из нефтебазы внезапно заявил, что ничего не знает и впервые видит эти книги.
Адвокат, приехавший из области, вошёл уверенно, в новом пальто и с кожаным портфелем.
— Мой клиент будет молчать, — сказал он.
— Какой именно? — спросил я.
Он посмотрел на Левченко, затем на Дронова.
— Левченко.
— Тогда передайте ему, что я отказался от защиты.
Левченко резко поднял голову.
— Вы не можете отказаться!
— Могу. Я не защищаю человека, который скрыл от меня нападение на свидетеля и подставил другого.
Адвокат забрал портфель и вышел. Левченко впервые понял, что остался один.
Через два дня мы устроили очную ставку в маленьком кабинете прокуратуры. На столе стоял магнитофон с большой катушкой. Олег нашёл его в мастерской и передал нам: он случайно записал разговор через стену, когда проверял старую аппаратуру.
Левченко сначала улыбался.
Потом включили запись.
Из динамика прозвучал его собственный голос:
— Если женщина заговорит, уволят всех. Дронов, ты понял? Сделай так, чтобы нашли не её.
В кабинете стало тихо.
Левченко смотрел на магнитофон, словно впервые видел этот предмет.
— Это монтаж, — сказал он.
— Ваша интонация? — спросил я. — Ваши слова?
— Я этого не говорил.
Олег поднялся с места, держась за спинку стула.
— Говорили. Я был за стеной.
Дронов сидел, опустив голову.
— Я не хотел убивать Тамару, — прошептал он. — Она сама полезла в драку.
Марьяна посмотрела на него.
— Вы не хотели только одного: чтобы вас поймали.
Он не ответил.
Кривцов пришёл на следующий день и дал новое показание. Он рассказал, как Левченко заставил его подписать признание, как Дронов перевозил тело Тамары и как они вместе выманили Марьяну на старую пристань.
Дело ушло в суд.
Левченко получил срок за организацию хищений, убийство Тамары и попытку расправы над свидетелем. Дронов был осуждён как соучастник. Серов признался в подделке накладных и согласился сотрудничать со следствием. Кривцова освободили от обвинения: его признание признали вынужденным, а угрозы дочери подтвердились.
Самым трудным был не суд.
Самым трудным оказался дом номер семь.
Я вошёл туда вместе с Марьяной спустя месяц. В комнате Дронова стоял пустой шкаф, на стене остался светлый прямоугольник от снятой фотографии. На гвозде висел лавандовый платок Тамары — тот самый, который убийцы использовали как примету.
Марьяна сняла его осторожно.
— Я думала, что он мой, — сказала она.
— Теперь уже неважно, кому он принадлежал.
— Важно. Тамара погибла вместо меня.
Я не нашёл слов.
Она сложила платок и положила его в бумажный пакет. Руки у неё дрожали.
— Я хотела уехать и забыть всё, — сказала Марьяна. — Но если забуду, они победят.
— Вы вернётесь в область?
— Да. Буду работать в комиссии по проверке снабжения.
— После всего этого?
Она впервые улыбнулась.
— Именно после всего этого.
Прошло семь месяцев.
Я перевёлся в областной центр. По утрам ходил на работу пешком, покупал горячий чай в стеклянном стакане и всегда проверял, заперта ли дверь кабинета. В газетах писали о новых проверках складов. Люди, которые годами молчали, начали приносить документы.
Олег восстановился и устроился мастером в железнодорожную мастерскую. Кривцов перевёз дочь к сестре в другой город. Мы иногда созванивались, но он больше не пил перед разговором.
Марьяна сняла маленькую квартиру возле парка. На подоконнике у неё стоял горшок с геранью, а на кухне висел детский рисунок её племянника: дом, солнце и четыре человека, взявшиеся за руки.
В тот день выпал первый снег.
Мы сидели у неё на кухне, и она рассказывала, что собирается написать книгу о людях, которые научились говорить слишком поздно.
— Ты будешь там? — спросила она.
— Если понадоблюсь.
— Ты уже понадобился.
Я посмотрел на её руки. Они больше не дрожали.
Через год пришло письмо от Левченко. Он писал, что раскаялся, что его обманули, что он готов назвать имена всех, кто помогал ему в области. В конце просил меня встретиться.
Я прочитал письмо до последней строки.
Марьяна стояла у окна.
— Поедешь?
— Нет.
— Почему?
Я сложил лист вчетверо.
— Потому что он хочет вернуть себе право объяснять. А я больше не обязан его слушать.
Я отправил короткий ответ: «Документы переданы следствию. Остальное решайте сами».
Больше он не писал.
Лавандовый платок остался у меня. Марьяна отдала его перед отъездом, когда мы закрывали дом номер семь. Я долго не знал, куда его положить. Выбросить не мог. Оставить в шкафу тоже.
В конце концов я пришил его к внутренней стороне своей рабочей папки — не как память о смерти, а как напоминание о женщине, которая однажды приехала в чужой посёлок и не позволила чужой лжи стать последним словом.
В тот первый снег я открыл папку, и изнутри выглянул лавандовый уголок ткани.
Теперь он был не знаком смерти.
Он был знаком, что Марьяна вернулась.
Пропустили начало?
