ЧАСТЬ 4
…а в кабинете адвоката Елены Мироновой, куда мы приехали через двадцать минут.
Елена уже ждала нас.
На столе лежали папки, ноутбук и телефон с включённой записью разговора.
— У нас сорок минут, — сказала она. — Потом больница обязана передать ребёнка тому, кто предъявит законные документы.
— У Марка доверенность, — ответила я.
— Поддельная. Но одной записи недостаточно, чтобы остановить перевод.
Она раскрыла папку.
Внутри лежало заявление Даниила об установлении отцовства, заверенное нотариусом за два дня до его смерти.
— Он успел подать документы, — сказала Елена. — А это означает, что Лида не бесхозный ребёнок. Мы немедленно подаём заявление о временной опеке.
Телефон Веры Сергеевны зазвонил.
Она включила громкую связь.
— Где вы? — резко спросил Марк.
— Не твоё дело, — ответила она.
— Если Анна вмешается, я расскажу всем, что она пытается забрать чужого ребёнка ради денег.
Я взяла телефон.
— Марк, ты запер меня в кладовой.
На линии повисла пауза.
— Я хотел защитить тебя.
— Ты угрожал Даниилу.
— Ты ничего не понимаешь.
— Я понимаю достаточно.
— Если ты поедешь в больницу, я подам заявление, что ты преследуешь семью.
Елена протянула руку, и я передала ей телефон.
— Марк, говорит адвокат Елена Миронова. Разговор записывается. Вы сейчас находитесь у больницы?
Он замолчал.
Потом связь оборвалась.
Елена сразу позвонила следователю, а мы поехали в детское отделение.
Марк стоял у стойки регистрации. Его тёмное пальто было расстёгнуто, волосы растрепались, а в руке он сжимал папку так, будто мог силой удержать её содержимое.
— Ты не имеешь права здесь находиться, — сказал он.
— А ты не имеешь права забирать Лиду.
— Даниил мёртв. Его документы ничего не значат.
— Значат, — ответила Елена. — Особенно когда рядом есть нотариальное заявление и подтверждённый анализ.
Марк посмотрел на меня.
— Он не хотел этого ребёнка. Он просто испугался.
Я почувствовала, как внутри поднимается старая боль.
— Он испугался не Лиды. Он испугался, что я узнаю, каким слабым он был.
— Ты всё равно его бросила бы.
— Нет. Но теперь это уже не имеет значения.
Заведующая принесла папку с документами. В ней были результаты анализа, свидетельство о рождении и заявление Даниила.
Елена положила на стол ещё один лист.
— А это ходатайство о временной опеке. Анна указана первым кандидатом. Вера Сергеевна — вторым.
Марк рассмеялся.
— Она ей никто.
— Для вас, возможно, — сказала Елена. — Но Даниил указал её как будущего законного представителя ребёнка в нотариальном заявлении.
Марк перестал улыбаться.
В этот момент в отделение вошли двое сотрудников полиции.
— Марк Орлов? — спросил один из них.
— Я ничего не сделал.
— Нам нужно поговорить о незаконном проникновении в складское помещение, угрозах и подделке доверенности.
— Это семейное дело!
— Теперь уже нет.
Марк повернулся ко мне.
— Анна, скажи им, что ты не хочешь этого.
Я посмотрела на дверь палаты.
— Я хочу только, чтобы Лида была в безопасности.
Когда полицейские увели его, Елена подключила телефон к экрану в комнате для совещаний. Мы включили запись разговора из кладовой.
Марк услышал собственный голос:
— Если Анна ничего не узнает, она заберёт ребёнка, а ты останешься без денег.
На его лице появилась растерянность.
Он впервые услышал свои слова со стороны.
— Я не так сказал, — пробормотал он.
Елена остановила запись.
— Именно так. И это слышали мы все.
Марк сел на стул. Его пальцы разжались, и папка упала на пол.
Внутри оказались копии банковских переводов. Он месяцами выводил деньги из компании Даниила, рассчитывая получить контроль над его долей после смерти.
Вот почему он хотел забрать Лиду.
Не ради семьи.
Ради наследства.
Вечером судья подписала временное распоряжение. Лиду передали мне под наблюдение Веры Сергеевны, пока оформлялись остальные документы. Я впервые увидела её в маленькой палате с жёлтым светом.
Она спала, сжимая кулачок.
На её запястье была больничная бирка, а на щеке — крошечная ямочка.
Я прикоснулась к стеклу колыбели.
— Привет, Лида. Я Анна. Я не знаю, как стать тебе семьёй, но научусь.
Вера Сергеевна стояла рядом и плакала беззвучно.
— Даниил был бы счастлив.
— Он должен был быть здесь сам.
— Да.
Мы не стали оправдывать его.
Через два месяца дело Марка дошло до суда. Подделка документов и хищение денег были доказаны. Он признал вину частично, но это уже ничего не меняло. Компания вернула средства, а его долю передали в доверительное управление для Лиды.
Я не пришла на оглашение решения.
В тот день у Лиды прорезался первый зуб.
Это было важнее.
Из квартиры Даниила я забрала только несколько вещей: его книгу с загнутым уголком, фотографию моря и серебряный ключ от кладовой. Остальное оставила Вере Сергеевне.
Пустая детская комната долго казалась мне обвинением. Кроватка стояла у стены, на полке лежал плюшевый слон с оторванным ухом, а в шкафу висело крошечное жёлтое платье, которое Даниил купил заранее.
Я не могла выбросить его.
Но и притворяться, будто всё было нормально, не могла.
Прошло восемь месяцев.
Мы переехали в небольшой город у реки. Я устроилась в библиотеку и по вечерам делала записи для курса детской психологии. Лида научилась ходить между диваном и креслом, цепляясь за мебель пухлыми руками.
Каждое утро она рисовала восковыми мелками. Сначала получались только круги. Потом появился дом, жёлтое солнце и длинная фигура с чёрными волосами.
— Это кто? — спросила я.
— Мама, — ответила Лида.
Я отвернулась к окну, чтобы она не увидела слёз.
Первый снег выпал в ноябре. Лида прижалась ладонями к стеклу и прошептала:
— Белое.
— Да, белое.
Я достала из ящика серебряный ключ. Он больше ничего не открывал, но я всё равно носила его на тонком шнурке рядом с ключами от дома.
Однажды вечером пришло сообщение от Марка.
«Я всё осознал. Даниил хотел бы, чтобы мы остались семьёй. Давай встретимся. Я могу всё исправить».
Я прочитала его дважды.
Потом заблокировала номер.
Не из злости.
Просто я больше не собиралась спасать человека от последствий его собственных решений.
Лида сидела на ковре и раскладывала деревянные кубики. Один кубик упал, и она удивлённо посмотрела на меня.
— Ещё раз, — сказала я.
Она улыбнулась и поставила башню заново.
Я прикрепила серебряный ключ к маленькой рамке с её первым рисунком. Теперь он висел у двери нашей новой квартиры — рядом с крючком для её жёлтого пальто.
Иногда прошлое всё ещё звонило во мне грохотом закрывшейся двери.
Но теперь у меня был другой звук.
Смех ребёнка, который знал только одно: я всегда возвращусь.
Ключ больше ничего не открывал.
Но дверь была распахнута.
Пропустили начало?
