ЧАСТЬ 4
Он не успел договорить.
Роксана выхватила телефон из его руки и положила на стол между нами.
— Кому вы звонили?
— Верните.
— Сначала ответьте.
Виктор посмотрел на меня.
— Мария, ты не понимаешь. Если архив попадёт не в те руки, пострадают десятки людей.
— Именно поэтому вы его продавали?
Он сжал пальцы. На большом пальце у него был глубокий порез, прикрытый пластырем.
Сын Елены Аркадьевны, Андрей, открыл свою папку.
— Я проверил его обязательства. Виктор должен деньги частному кредитору, двум компаниям и бывшему партнёру Михаила. В залоге у него уже были права на несколько спектаклей.
— Это не преступление, — процедил Виктор.
— Нет, — сказал Андрей. — Но вот это может стать проблемой.
Он положил на стол копию расписки. Подпись Виктора стояла внизу, а рядом было написано: «Передаю доступ к архиву и право распоряжаться материалами после смерти Михаила Державина».
Роксана взяла лист.
— Значит, вы заранее продали то, чем не владели.
— Я спасал театр.
— Нет, — ответила она. — Вы спасали себя.
Виктор резко повернулся ко мне.
— Твой отец всё равно оставил бы это мне. Он был слабым, зависел от чужой помощи. Ты думаешь, он понимал, что подписывает?
Я вспомнила его кабинет. Зелёный абажур. Трость у кресла. Медную застёжку под ладонью. И то, как он всегда злился, когда кто-нибудь говорил о нём в третьем лице, будто болезнь уже отняла у него право решать.
— Он понимал больше, чем вы, — сказала я.
Виктор рассмеялся.
— Ты отдаёшь квартиру Роксане и думаешь, что этим всё исправишь?
— Я не думаю, что исправлю всё. Я думаю, что не позволю вам украсть последнее.
Он наклонился к Роксане.
— Вам нечем платить за содержание дома. Через полгода вы не сможете удержать его.
Роксана достала из сумочки сложенный лист.
— Я уже решила.
Она развернула его. Это был договор с городским театральным училищем. Большая гостиная и кабинет Михаила передавались училищу под открытый архив и комнату для занятий молодых актёров. Квартира оставалась за Роксаной, но её нельзя было продать в течение десяти лет.
Я посмотрела на неё.
— Ты подписала это до разговора со мной?
— Твой отец просил подготовить бумаги. Он хотел, чтобы в его кабинете снова звучали голоса. Не только его голос.
У меня защипало глаза.
Виктор отступил.
— Вы с ума сошли. Вы отдаёте ценную площадь студентам.
— Мы не отдаём, — сказала я. — Мы возвращаем ей смысл.
Но настоящий удар ждал впереди.
Елена Аркадьевна достала из сумки маленькую записную книжку с тканевой обложкой.
— Здесь есть ещё одна запись Михаила. Я не хотела показывать её при всех, пока не убедилась, что Мария сама сделает выбор.
Она открыла страницу. Почерк отца был неровным, но узнаваемым.
«Если Маша откажется от имущества, не позволяйте Роксане принять всё молча. Часть денег от продажи моих картин должна пойти Елене и Андрею. Они слишком долго платили за чужой страх».
Роксана подняла голову.
— Он оставил деньги им?
— Не напрямую, — ответила Елена. — Он оформил фонд помощи театральным работникам. Но Виктор спрятал документы фонда вместе с архивом.
Андрей перевернул последнюю страницу своей папки.
— Документы нашлись сегодня утром. В кладовой театра. Виктор перевёз туда коробки месяц назад.
Виктор бросился к выходу, но остановился перед Роксаной.
— Я не хотел, чтобы всё закончилось так.
— А как вы хотели? — спросила она.
Он провёл ладонью по лицу.
— Михаил обещал мне должность после ухода со сцены. Потом заболел. Все стали смотреть на меня как на временного человека. Я думал, если возьму архив, то хоть что-то останется у меня.
— У вас осталось имя, — сказала Роксана. — Вы сами его продали.
Виктор посмотрел на меня.
— Ты правда подпишешь отказ?
— Да.
— Даже после того, что я сделал?
— Я подписываю не для вас.
Он кивнул, будто получил ответ на вопрос, который мучил его не один день. Затем положил на стол связку ключей.
— Архив в старой костюмерной. В нижнем шкафу, за зеркалом. Там есть кассета с последним спектаклем Михаила и папка с его письмами. Я не успел всё продать.
— Не успел или не смог? — спросил Андрей.
Виктор долго молчал.
— Не смог.
Это признание изменило его не больше, чем порез на пальце. Но для нас оно стало точкой: часть вещей ещё можно было вернуть.
Через два дня мы приехали в театр. Утро было холодным, сцена пахла пылью, древесиной и краской для декораций. В старой костюмерной стояли манекены без голов, на одном висил отцовский серый жилет с карманом, зашитым крупными стежками.
Роксана достала ключ.
— Ты хочешь открыть сама? — спросила она.
Я покачала головой.
— Это должен сделать Андрей. Его мать сохранила правду.
Он вставил ключ в замок нижнего шкафа. Дверца заскрипела. Внутри лежали коробки, письма, фотографии и стопка тетрадей с именами людей, которым отец помогал в самые трудные годы.
Роксана взяла первую папку. На обложке отец написал: «Не забыть после меня».
Она провела пальцами по буквам и тихо сказала:
— Маша, ты могла оставить себе всё.
— Могла.
— Почему не оставила?
Я посмотрела на пустую сцену. В центре ещё стоял стул, тот самый, на котором отец ждал выхода перед последним спектаклем. На сиденье лежала белая театральная перчатка.
— Потому что квартира была его стенами. А ты была его жизнью. Я не хотела превращать это в спор о том, кому достанется ключ.
Роксана обняла меня. Коротко, крепко, без красивых слов.
Потом мы поставили первую коробку на сцену. Андрей включил старый магнитофон, найденный в шкафу, и из динамика раздался голос Михаила — хриплый, смеющийся, живой.
Он говорил не роль.
Он говорил Роксане, что забыл купить апельсины.
Она рассмеялась сквозь слёзы.
А я достала из кармана тот самый театральный билет с надписью отца и положила его рядом с папкой фонда.
На обороте теперь было видно ещё одну строку, которой я раньше не замечала: «Дом — это место, где тебя продолжают слушать».
Из зала донёсся голос студента:
— Мария, а можно мы сегодня начнём читать его пьесу?
Я передала ему тетрадь.
— Начинайте с первой страницы. Там отец ещё никого не успел потерять.
Пропустили начало?
