ЧАСТЬ 4

Я не успела спросить, кто дал ему такое право.

В коридоре послышались быстрые шаги, скрип колёс и голос, который слишком уверенно отдавал распоряжения.

— Палата двести шестнадцать? Документы на перевод у меня.

Отец поднял голову.

— Это доктор Кинкейд.

Дэниел посмотрел на него.

— Вы его знаете?

— Он покупал пекарню. Это не твоё дело.

— Если он пытается вывезти ребёнка без согласия матери, это уже моё дело.

Дверь открылась. На пороге стоял высокий мужчина в дорогом пальто, с кожаной сумкой и пластиковым бейджем на груди.

— Я доктор Кинкейд. Мне сообщили, что девочка нуждается в переводе.

— Я мать, — сказала я. — Я ничего не подписывала.

Он показал бумаги.

— Здесь есть подпись.

— Поддельная, — ответила Вера.

Кинкейд взглянул на неё, потом на моего отца.

— Вы говорили, что мать недееспособна из-за стресса.

Я увидела, как отец отвёл взгляд.

Дэниел шагнул ближе.

— А вы говорили, что покупаете пекарню без скрытых обязательств.

Кинкейд нахмурился.

— При чём тут это?

— При том, что среди этих обязательств есть долг в сто восемьдесят две тысячи долларов, который ваша сделка должна была погасить. Деньги украли со счёта ребёнка.

Кинкейд медленно повернулся к моему отцу.

— Вы сказали, что деньги принадлежат вашей дочери и она согласна на продажу.

— Я всё объясню.

— Нет, — сказала Лорен.

Она произнесла это почти неслышно, но все повернулись к ней.

Лорен достала из сумки флешку и положила её на подоконник.

— Я принесла не только признание.

Мать бросилась к ней.

— Ты предательница.

Лорен отступила.

— Я была трусихой. Но сегодня поняла, что вы собирались отправить Майю туда, где не было её врача, только чтобы получить контроль над деньгами.

Кинкейд взял флешку.

— Что здесь?

— Копии счетов и договоров. Я отправила их своему бухгалтеру, Вере и Дэниелу. Если со мной что-нибудь случится, они уйдут дальше.

Отец резко сел на стул.

— Ты уничтожишь собственную сестру.

— Нет, папа. Это вы сделали, когда решили, что её дочь — кошелёк.

Мать смотрела на Лорен так, будто видела её впервые.

В палату вошла заведующая отделением. За ней стояла медсестра Майи, прижимая к груди планшет.

— Перевод отменён, — сказала заведующая. — Подпись проверили по медицинской карте. Документ поддельный. Девочка останется здесь под наблюдением своего хирурга.

Отец вскочил.

— Вы не понимаете, кто я.

— Понимаю, — спокойно ответила заведующая. — Человек, который попытался изменить маршрут пациентки без разрешения матери.

Она указала на коридор.

— Покиньте отделение.

Отец посмотрел на меня.

— Патрисия, мы можем всё исправить.

Я вспомнила, как он кричал о планшетах, пока Майя лежала под аппаратами. Вспомнила сообщение матери. Фотографии у набережной. Тишину семейного чата.

— Вы могли прийти сюда, — сказала я. — Даже просто постоять у двери.

Мать сжала ремень сумки.

— Мы боялись, что ты нас возненавидишь.

— Вы боялись не этого.

Я посмотрела на папку с банковскими выписками.

— Вы боялись, что я узнаю.

Дэниел положил ладонь на спинку моего стула. Не коснулся меня, оставив расстояние, которое я сама должна была сократить.

Майя пошевелилась.

— Мам, можно мне воды?

Я наклонилась к ней.

— Конечно.

Дэниел подал стакан раньше меня, но остановился.

— Можно?

Майя кивнула.

Он помог ей сделать маленький глоток. Его руки дрожали так сильно, что вода плеснула на одеяло.

— Ты правда умеешь рисовать собак? — спросила Майя.

— Ужасно.

— Тогда нарисуешь одну, когда я встану?

— Нарисую десять.

— Но чтобы она была похожа на собаку.

— Это сложное условие.

Майя улыбнулась и закрыла глаза.

Я смотрела на них и чувствовала не радость, а боль за десять украденных лет. Дэниел был жив, рядом и растерян. Но ни один рисунок не вернёт ему первое слово Майи, её первый день рождения, страхи и смешные привычки.

Он повернулся ко мне.

— Я не прошу сразу назвать меня отцом.

— Я знаю.

— Но я хочу быть рядом, если ты позволишь.

Я достала из папки самое старое письмо. Бумага была мягкой на сгибах, края потемнели от времени.

На лицевой стороне стояло моё имя, написанное его рукой.

— Ты писал всё это время?

— До тех пор, пока не решил, что ты действительно не хочешь меня видеть.

— А я думала, ты просто ушёл.

Он провёл пальцем по конверту.

— Мы оба верили людям, которые говорили за тебя и за меня.

Вера тем временем объясняла Кинкейду, что сделка с пекарней основана на недействительных данных. Кинкейд слушал, листая бумаги. Лорен стояла у стены, прижимая ладони к лицу.

— Я не знала, что мать подделала подпись, — сказала она мне.

— Но знала, что деньги приходят откуда-то.

— Знала, что нам помогают. Не знала, что это Майя.

Я посмотрела на неё.

— Помощь не выглядит как чужая подпись на переводе ребёнка.

Лорен кивнула.

— Я продам пекарню и верну всё, что смогу.

— Ты не обязана обещать это мне здесь.

— Обязана. Потому что сегодня впервые поняла, что именно покупала.

Она сняла с шеи золотую цепочку, которую мать подарила ей утром на бранче, и положила на стол.

— Это не вернёт сто восемьдесят две тысячи. Но начнёт.

Я не взяла цепочку.

— Отдай её тому, кто будет вести расчёты. Не мне.

— Хорошо.

Отец задержался у двери, пока заведующая ждала его в коридоре.

— Патрисия, я не хотел, чтобы всё так вышло.

Я посмотрела на его руки. Когда-то они застёгивали мне пальто в школу. Потом этими же руками он подписывал бумаги, лишавшие Майю будущего.

— Желание не причинять вред не отменяет вреда, — сказала я. — Но ты можешь хотя бы перестать его увеличивать.

Он кивнул, подписал на стойке отказ от любых прав на информацию о лечении и ушёл.

Мать не сказала ничего. Лорен пошла за ним, но у двери остановилась.

— Я приеду завтра с бухгалтером.

— Приезжай одна.

Она поняла.

Кинкейд остался, чтобы оформить отказ от сделки. Вера передала копии документов в банк и объяснила, какие подписи нужно оспорить. Никто не обещал, что деньги вернутся быстро. Часть уже исчезла в долгах, часть в ремонте пекарни, часть мать сняла наличными.

Майя всё равно получит операцию, реабилитацию и школу, которая не станет требовать от неё невозможного. Но я узнала цену семейной любви слишком поздно, чтобы назвать это победой.

Через час больничная палата снова стала маленькой. Вера ушла. Кинкейд подписал бумаги. Дэниел сидел у кровати и рисовал на обороте старой квитанции собаку с огромными ушами.

Майя открыла глаза.

— Она похожа на тюленя.

— Это редкая порода, — серьёзно ответил он.

— Тогда назови её Блинчик.

Он написал имя под рисунком.

Я взяла ручку и добавила рядом вторую строчку: «Для Майи, от папы».

Дэниел увидел надпись и поднял на меня глаза.

Я не улыбнулась. Ещё не могла.

Но не зачеркнула её.

Майя прижала лист к груди, и на нём осталась клякса от его дрожащей руки.

— Пап, — сказала она, — собака всё равно похожа на тюленя.

Он наклонился к ней.