ЧАСТЬ 4
…Я прочитала сообщение дважды, хотя смысл был понятен с первого раза.
Деньги ушли не на рабочий контракт.
Они ушли Джессике.
Даниэль увидел экран и побледнел.
— Это невозможно.
— Позвони в банк, — сказала я.
Он набрал номер, но ответил автоответчик. Потом попытался дозвониться до Джессики.
Она не взяла трубку.
Ещё раз.
Ничего.
Роберт сидел на кровати, прижав ладонь к груди, где под кожей теперь работало чужое металлическое спасение. Он выглядел слабым, но голос у него был твёрдым.
— Лаура, вызови юриста.
— Он уже едет.
Даниэль резко повернулся ко мне.
— Не надо превращать семейную ссору в уголовное дело.
— Это сделал не я.
— Ты хочешь уничтожить меня?
— Я хочу, чтобы ты перестал говорить так, будто последствия появились из ниоткуда.
Через двадцать минут приехала адвокат Роберта, Елена Воронова. Она вошла в палату с кожаной папкой и не стала даже снимать пальто.
— Даниэль, отойдите от двери.
— Вы не можете запретить мне быть рядом с отцом.
— Могу, если у меня есть доверенность и если вы пытаетесь повлиять на свидетеля.
Он нервно усмехнулся.
— Лаура уже настроила его против меня.
Елена положила папку на тумбочку.
— Ваш отец сам подписал заявление о временном отстранении вас от управления мастерской.
— Он не понимает, что делает.
Роберт посмотрел на сына.
— Я всё понимаю.
Эти три слова ударили сильнее любого крика.
Даниэль достал телефон и снова набрал Джессику. На этот раз она ответила.
— Что ты натворила? — спросил он.
— Не перекладывай на меня.
— Банк пишет, что деньги пришли тебе.
— Ты сам перевёл их.
— Я думал, они вернутся после сделки.
— Ты думал, что твой отец подпишет бумаги, а жена ничего не заметит.
— Где ты?
— В аэропорту.
— Ты не можешь уехать!
— Могу. И уже уезжаю.
Связь оборвалась.
Даниэль опустил телефон.
В палате пахло антисептиком и свежей бумагой. Я видела, как его пальцы дрожат над экраном.
— Включи запись, — сказала я.
— Что?
— Ты хотел услышать, что именно произошло? Послушай себя.
Елена открыла файл с камеры. На записи был кабинет Роберта за день до поездки. Даниэль стоял у сейфа, а Джессика сидела за столом.
— Отец подпишет, если сказать, что это временно, — говорил он.
— А Лаура?
— Лаура занята его здоровьем. Она ничего не проверит.
— Если он откажется?
— Тогда я оформлю доверенность сам. Мне нужны деньги до понедельника.
Запись закончилась.
Даниэль смотрел на телефон, будто голос принадлежал незнакомому человеку.
— Я был в отчаянии, — прошептал он.
— Но говорил это ты, — ответила я.
— Я не собирался красть.
Роберт отвернулся к окну.
— Самое страшное, сын, не то, что ты взял деньги. Самое страшное — ты заранее решил, что я для тебя уже не человек, а препятствие.
Полиция приехала вечером. Даниэль попытался позвонить своему адвокату, но тот отказался представлять его после того, как увидел банковские документы и видеозапись.
— Я не буду защищать человека, который продолжает лгать мне в лицо, — сказал адвокат по громкой связи.
Даниэль сел на край стула.
Впервые за всё время он не кричал.
Он просто смотрел в пол.
После оформления документов полицейские попросили его проехать для объяснений. Роберт не стал смотреть ему вслед. Я тоже.
В коридоре больницы Даниэль догнал меня.
— Лаура.
Я остановилась.
— Я всё исправлю.
— Нет.
— Дай мне шанс.
— Ты уже получил его. В тот вечер, когда я сказала тебе про отца. Потом ещё один, когда позвонила из скорой. И ещё семнадцать раз после этого.
Он хотел коснуться моей руки, но я отступила.
— Я любил тебя.
— Возможно. Но любовь не отменяет выбора.
Через две недели Роберта выписали. Он переехал в небольшую квартиру рядом с парком, чтобы ему не приходилось подниматься по лестнице. Мастерскую временно закрыли, счета проверили, а деньги удалось вернуть частично. Джессика была задержана в аэропорту и позже согласилась сотрудничать со следствием. Даниэлю предъявили обвинения в подделке документов и мошенничестве.
Я не приходила на заседания.
Мне больше не нужно было видеть, как его жизнь рушится. Я слишком долго пыталась удержать её на плаву.
В пустой комнате Даниэля осталась только одна вещь — фотография, где мы стояли у моря и улыбались так, будто впереди у нас было всё. Я сняла её со стены, перевернула лицом вниз и убрала в ящик.
Через месяц я переехала в другой район. Сняла маленькую квартиру над пекарней. По утрам меня будил запах тёплого хлеба, а не звук чужих криков.
Я устроилась администратором в реабилитационный центр. Теперь я знала, как разговаривать с людьми после операций, где искать лекарства и как объяснять родственникам то, чего они боялись услышать.
Роберт приходил ко мне по воскресеньям. Он приносил яблочный пирог и каждый раз ворчал, что я слишком мало ем.
— Ты спасла мне жизнь, — сказал он однажды.
— Врачи спасли.
— Врачи поставили стенты. А ты не позволила мне остаться одному.
Я улыбнулась.
— Тогда просто приходи на пирог.
Он приходил.
Прошло четыре месяца. Выпал первый снег. Я стояла у окна с чашкой чая, когда телефон коротко завибрировал.
Сообщение от Даниэля.
«Я вышел под подписку. Я понял всё. Пожалуйста, встреться со мной. Мне больше не к кому идти».
Я прочитала его и не почувствовала ни злости, ни желания ответить сразу.
Потом он написал ещё:
«Я всё ещё храню ключи от нашей старой квартиры. Могу вернуть их лично».
Я набрала короткий ответ.
«Оставь ключи у Роберта. Встречаться я не буду. Береги себя, но больше не проси меня спасать тебя».
Он ответил почти сразу:
«Ты действительно ничего ко мне не чувствуешь?»
Я посмотрела на заснеженный двор, на женщину с красным шарфом и ребёнка, который пытался поймать снежинки ртом.
Когда-то я думала, что отсутствие боли означает отсутствие любви.
Теперь понимала: иногда это означает, что рана наконец закрылась.
Я положила телефон экраном вниз.
На столе лежал медный брелок в форме якоря. Я носила его с собой все эти месяцы, но больше не сжимала в кулаке во время звонков. Теперь он просто лежал рядом с ключами от моей новой квартиры.
Роберт однажды сказал, что я умею удерживать людей на плаву.
Он ошибался.
Я больше никого не удерживала.
Я научилась держаться сама.
За окном продолжал падать снег, а медный якорь тихо блеснул в утреннем свете.
И впервые он не удерживал меня — он показывал, что я свободна.
Пропустили начало?
