ЧАСТЬ 4
— Это невозможно, — сказала я.
Александр стоял посреди нотариальной конторы с телефоном у уха. На стеклянном столе лежало заявление, где имя нашей дочери уже было исправлено на Еву, а рядом — копия поддельного соглашения.
— Повторите, — попросил он собеседника.
Из динамика донесся сухой голос банковского служащего:
— Просрочка по кредиту составляет три платежа. В залог указана квартира. Заем оформлен на Ольгу Викторовну, поручителем значитесь вы.
Саша медленно опустил руку.
Ольга Викторовна сразу пошла к нему.
— Не слушай их. Это временная задержка.
— Ты заложила квартиру?
— Мне нужны были деньги.
— На что?
Она отвернулась.
Я заметила, как на ее браслете дрогнули пальцы. Внутри, под золотой крышкой, были выгравированы буквы «А. В.». Она носила его каждый день и говорила, что получила от бабушки Ады. Теперь этот браслет выглядел не семейной реликвией, а печатью власти.
— На лечение? — спросил Александр.
— Не твое дело.
— На долги?
Она молчала.
Нотариус открыла другую папку.
— Я обязана сообщить еще одну вещь. Перед оформлением кредита Ольга Викторовна предоставила банку копию завещания и заявила, что квартира фактически принадлежит ей. Если банк подаст заявление, вопрос будет решаться уже не внутри семьи.
— Вы хотите нас выгнать? — спросил Саша.
— Я хочу, чтобы вы поняли масштаб опасности. У вас есть время погасить долг или оспорить сделку. Но квартира не была собственностью Ольги Викторовны.
Я смотрела на мужа и чувствовала не злость, а усталость. Он семь лет позволял матери говорить за него. Сегодня впервые последствия дошли до него самого — не в виде крика, а в виде цифр на банковской выписке.
— Сколько? — спросил он.
Нотариус назвала сумму.
Александр сел.
— У нас таких денег нет.
— У меня есть, — сказала Ольга Викторовна.
Мы оба повернулись к ней.
Она сняла браслет и положила его на стол.
— Его можно продать. И еще у меня есть дача.
— Ты говорила, что у тебя ничего нет, если мы не назовем девочку Адой, — сказала я.
— Я хотела, чтобы вы зависели от меня.
Эти слова повисли между нами тяжелее любой угрозы.
Ольга Викторовна поняла, что сказала лишнее, но не отступила.
— После смерти вашей бабушки я осталась одна. Александр вырос, женился и стал жить своей жизнью. Ты появилась и забрала его окончательно.
— Я не забирала, — ответила я. — Я ждала, когда он сам станет мужем и отцом.
Саша закрыл лицо ладонями.
— Мама, ты могла попросить помощи.
— Я просила внимания.
— Нет. Ты требовала послушания.
В комнате плакала Ева. Ее плач был тонким, сердитым, настоящим. Я подняла дочь и прижала к себе.
— Мы меняем имя, — сказала я. — И больше никто не принимает решений за нее.
— Я подписал заявление, — ответил Александр.
— Подпись — только начало.
Он кивнул.
В тот же день мы вернулись в регистрационный отдел. Документы приняли, но предупредили: исправление появится в реестре только после проверки. Я держала Еву на руках, пока специалист сверяла бумаги.
— Какое имя у вашей дочери? — спросила она.
Я посмотрела на Сашу.
Он ответил раньше меня:
— Ева Александровна.
У меня защипало глаза.
Ольга Викторовна осталась в коридоре. Она не вошла. Через стекло я видела, как она сидит на жестком стуле и держит на коленях пустую коробочку от браслета.
Через два дня она пришла к нам без украшений и без папок. В руках у нее был пакет с документами на дачу.
— Я продам ее, — сказала она. — И закрою кредит.
Александр нахмурился.
— Ты не обязана отдавать всё.
— Обязана, — ответила она. — Не из-за имени. Из-за того, что сама втянула вас в это.
Я не ожидала услышать извинений. И не услышала их сразу.
Она подошла к кроватке и долго смотрела на внучку.
— Можно мне взять ее?
Я не ответила.
Саша тоже молчал.
Ольга Викторовна сглотнула.
— Я понимаю, если нельзя.
Ева пошевелила губами и тихо всхлипнула. Я осторожно передала ее свекрови.
Та держала ребенка неуверенно, словно впервые в жизни оказалась рядом с человеком, которым нельзя командовать.
— Прости меня, Евочка, — сказала она. — Я хотела оставить в тебе свою бабушку, а оставила тебе только чужой страх.
Я почувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Не простилось. Еще нет. Но перестало быть камнем.
— Вы можете приходить, — сказала я. — Но только по договоренности. И никогда больше не называйте ее Адой.
— Никогда, — ответила она.
Александр подписал отдельное соглашение: квартира оставалась нашей, долги матери не должны были становиться нашей тайной, а любые финансовые решения теперь обсуждались только между нами. Он сам позвонил в банк и начал оформлять продажу дачи.
Вечером он сел рядом со мной, но не прикоснулся.
— Я думал, что защищаю нас от бедности, — сказал он.
— Ты защищал себя от ее гнева.
— Да.
— А теперь?
— Теперь я боюсь твоего разочарования сильнее.
Я посмотрела на него.
— Разочарование можно пережить. Ложь — только если ее больше нет.
Он кивнул.
В регистрационном отделе мне выдали новую справку через неделю. В графе имени стояло то самое слово, которое я услышала во сне.
Ева.
Я вложила бумагу в детский альбом, где уже лежала первая фотография дочери. На снимке она спала, сжав крошечный кулак, будто держала в нем собственное право быть собой.
Александр приклеил фотографию рядом и вдруг спросил:
— А если мама снова придет с семейной традицией?
Я посмотрела на Еву, а потом на его руку, лежавшую поверх страницы.
— Тогда ты сам ей ответишь.
В дверях появилась Ольга Викторовна. Без браслета. Без папки. Только с маленькой деревянной погремушкой, на которой было выжжено одно имя.
Она протянула ее дочери.
— Для Евы.
И моя девочка впервые улыбнулась именно тогда, когда свекровь произнесла ее имя вслух.
