ЧАСТЬ 4
…Я сразу понял, о каком доме он говорил. О нашем старом доме на улице Кедровой, где Элеонора хранила письма, медицинские документы и коробку с семейными фотографиями. Мы оставили его закрытым после переезда в поместье, но ключи от него были только у троих: у меня, у Элеоноры и у Давида.
Виктория перестала дёргать платье.
— Не смейте смотреть на меня, — сказала она.
— Я пока ни на кого не смотрю, — ответил я. — Я считаю.
Суммы. Подписи. Даты. Людей, которых мой сын использовал один за другим.
Телефон Артура снова завибрировал.
— Перевод задержан банком на двадцать минут, — сказал он. — Но если подтверждение появится, деньги уйдут.
Элеонора взяла меня за локоть.
— Эдуард, поезжай.
— А ты?
— Я закончу разговор с сыном.
Давид резко поднялся.
— Я поеду с ним.
— Нет, — сказала Элеонора.
Он замер у стола.
Она произнесла это спокойно, но в её голосе было что-то такое, от чего даже Виктория перестала поправлять разорванную юбку.
— Ты останешься здесь и скажешь мне, сколько ещё бумаг ты подписал, — продолжила Элеонора.
— Мама, я могу всё объяснить.
— Объяснять будешь не мне. Сначала себе.
Я оставил ей Артура и Марту, а сам вышел через боковую дверь. В саду гремела музыка, официанты собирали осколки бокалов, гости шептались о платье Виктории. Ещё час назад этот день должен был стать праздником. Теперь каждый столик напоминал мне, как легко богатство превращает людей в зрителей чужого унижения.
У ворот меня догнал Селия Моррис. Я не сразу узнал её. Она постарела, похудела, но держала под мышкой ту же бухгалтерскую книгу в зелёной тканевой обложке, которую я подарил ей в первый рабочий день.
— Я поеду с вами, — сказала она.
— Вы достаточно сделали.
— Нет. Я слишком долго молчала.
Мы сели в машину. Селия положила книгу на колени и крепко прижала ладонь к застёжке.
— Давид пришёл ко мне три года назад, — сказала она. — Он хотел получить доступ к фонду вашей жены. Я отказала. Тогда он пригрозил, что обвинит меня в краже.
— Почему вы вернулись сегодня?
— Потому что утром Виктория позвонила мне сама. Она думала, что я испугаюсь. Сказала: «После свадьбы вы ничего не докажете». Потом назвала точную сумму, которую они собирались перевести.
Я посмотрел на дорогу.
— Она сама вам это сказала?
— Да. И ещё сказала, что Давид нужен ей только до момента, когда вы подпишете передачу.
Это был поворот, которого я не ожидал. Виктория не строила семью с моим сыном. Она строила лестницу наверх, а Давид был первой ступенью.
В старом доме горел свет на кухне.
Дверь была приоткрыта. На полу лежала разбитая рамка с фотографией Элеоноры, где она держала десятилетнего Давида за руку. Рядом валялись листы с печатями и ножницы.
В кабинете я увидел мужчину в сером жилете. Он стоял перед сейфом, а в пальцах держал карту доступа.
— Отойдите от сейфа, — сказал я.
Он обернулся.
Это был Николас Вейл, деловой наставник Давида. Тот самый человек, чья фамилия стояла на конверте Элеоноры.
— Вы опоздали, Эдуард.
— Ключ у вас откуда?
— От вашего сына.
Селия шагнула вперёд.
— Николас, скажите ему, кто придумал перевод.
— Не вмешивайтесь.
— Вы пришли ко мне три месяца назад, — сказала она. — Вы сами просили переписать счета так, чтобы Виктория получила контроль над фондом.
Николас усмехнулся.
— У вас нет доказательств.
Селия открыла зелёную книгу.
— Здесь все ваши поручения. С датами, суммами и собственноручными пометками.
Николас бросился к книге, но я успел оттолкнуть его руку. Он ударил меня в плечо. Боль прошла до пальцев, однако я удержал книгу.
— Эдуард! — крикнула Селия.
Я прижал книгу к груди и нажал кнопку тревоги, которую установил ещё после первого ограбления. Сигнал услышали соседи. Но до того, как кто-то успел войти, Николас сам выдал себя.
— Вы ничего не понимаете! — заорал он. — Давид должен был отдать мне половину! Я спас его компанию, я оплатил его долги, я сделал его тем, кем он стал!
Селия медленно закрыла книгу.
— Значит, это вы заставили его заложить дом?
— Я заставил его выбраться из нищеты!
— Нет, — сказал я. — Вы научили его считать мать помехой.
Через несколько минут приехали сотрудники службы безопасности поместья и забрали Николаса. Я не стал превращать это в спектакль. Мне нужны были не крики, а сохранённые документы, остановленный перевод и имена тех, кто участвовал в схеме.
Когда мы вернулись на свадьбу, гости уже стояли группами у выхода. Оркестр молчал. На столе молодожёнов лежал разрезанный торт, а рядом — платье Виктории, прикрытое белой салфеткой.
Давид сидел один. Элеонора стояла напротив него.
— Резервный фонд заблокирован, — сказала она. — Компания остаётся у меня. Дом тоже.
— А я?
— Ты получишь ровно то, что заработал сам.
Он посмотрел на меня.
— Отец, скажи ей, что я не хотел всего этого.
Я почувствовал, как внутри поднимается старая привычка защищать его. Когда-то я продавал часы, чтобы оплатить его первый станок. Когда он разбил машину, я соврал страховщику. Когда фирма рухнула, я заложил дом.
Но рядом стояла Элеонора с той самой брошью на груди, и я наконец понял: всякий раз, когда я спасал Давида от последствий, он учился только одному — что последствия можно переложить на мать.
— Я не буду говорить за тебя, — ответил я. — Ты слишком долго говорил за всех сам.
Он опустил голову.
Виктория подошла к нему. На её лице не осталось свадебного блеска.
— Мы уезжаем, — сказала она.
— Куда? — спросил Давид.
— Я не собираюсь уезжать с человеком, у которого ничего не осталось.
Элеонора посмотрела на неё.
— У него осталось имя.
Виктория усмехнулась.
— Имя не оплачивает счета.
— Зато иногда показывает, кем человек был, — ответила Элеонора.
Виктория ушла первой, не попрощавшись. Её разорванное платье зацепилось за край стула, и Марта молча освободила ткань, не позволив ей снова упасть.
Давид остался у пустого свадебного стола.
— Мама, — сказал он, — можно мне поговорить с тобой завтра?
— Можно.
— Ты меня простишь?
Элеонора долго смотрела на него.
— Прощение не вернёт подписи и не сотрёт того, что ты сделал. Но если ты хочешь заслужить разговор, начни с возврата денег сотрудникам, которых оставил без зарплаты.
— У меня нет денег.
— Тогда продай машину.
Он кивнул. Это был первый поступок за весь вечер, который не требовал от кого-то другого жертвы.
Я подошёл к Элеоноре, снял с её плеча белую салфетку и увидел, что брошь погнулась. Лист клена смотрел вниз, словно пережил падение.
— Её можно починить, — сказал я.
— Знаю.
— Хочешь, я отвезу её ювелиру?
Элеонора покачала головой.
— Завтра сама отнесу. А сегодня пусть остаётся такой.
— Почему?
Она взглянула на пустое место, где ещё недавно сидел Давид, и положила брошь на ладонь.
— Чтобы помнить не унижение, Эдуард. Чтобы помнить, что я всё-таки встала.
Утром банк подтвердил: перевод остановлен, счета защищены, а старый дом вернулся под контроль Элеоноры. Николасу пришлось отвечать за подделки и угрозы, но его признание в кабинете оказалось страшнее любого официального документа. Виктория уехала одна. Давид продал машину, выплатил первую зарплату сотрудникам и впервые сам пришёл к Марте извиняться — не за платье, а за то, что позволил обвинить её.
Я не знал, станет ли он когда-нибудь достойным сыном. Элеонора тоже не знала. Мы не стали обещать себе счастливый конец.
Вечером она принесла мне погнутую брошь и положила рядом с зелёной бухгалтерской книгой Селии.
— Оставь их вместе, — сказала она. — Одна напоминает, что я поднялась. Другая — сколько людей пришлось заставить заговорить.
Я хотел убрать брошь в ящик, но Элеонора остановила меня.
— Нет. Пусть Давид увидит её завтра.
И когда он вошёл в кабинет, она положила перед ним погнутый кленовый лист и сказала:
— Начни с того, что назовёшь вслух, кого ты пытался приклеить к своему позору.
Пропустили начало?
