ЧАСТЬ 4

Он боялся, что она успеет заговорить.

Полицейский взял у Моники лист и перечитал его дважды.

— Где оригинал?

— В банке, — ответила она. — Копию нам передал сотрудник службы безопасности. Он заметил несоответствие в подписи.

Мой телефон снова зазвонил.

На этот раз это был незнакомый номер.

— Фернанда Наварро? — спросил мужчина.

— Да.

— Я юрист банка. Ваш отчим находится у нас. Он требует немедленно провести перевод и утверждает, что вы незаконно удерживаете его супругу в больнице.

Я посмотрела на маму.

Она сидела у окна, сжимая край голубой рубашки.

— Передайте ему, что его супруга жива и сама дала показания.

На другом конце повисла пауза.

— Тогда нам нужно заморозить операции по счетам до выяснения обстоятельств.

— Сделайте это.

— Есть ещё одна проблема. Хорхе принёс доверенность, датированную днём, когда ваша мать уже находилась в больнице.

Моника резко выдохнула.

— Значит, он подделал дату.

Я почувствовала не радость и не облегчение. Только усталость, такую глубокую, будто последние три месяца я таскала на спине камень и наконец смогла его опустить.

Хорхе попытался вернуть контроль уже через десять минут.

Сначала позвонил его адвокат.

— Госпожа Наварро, вы совершаете серьёзную ошибку, — сказал он холодным голосом. — Ваш отчим имеет право общаться с супругой.

— Если она захочет.

— Вы настраиваете её против семьи.

— Она сама рассказала, что вы сделали.

— У вас нет доказательств.

Я посмотрела на ноутбук Эрнесто.

— У нас есть запись.

Адвокат замолчал.

— Запись может быть признана недопустимой.

— Тогда почему вы так боитесь, что её услышат?

Он бросил трубку.

Потом Хорхе приехал в больницу.

Полиция встретила его в коридоре возле поста медсестры. На нём был тот же коричневый пиджак, в котором он приходил на первые поиски моей матери. Только теперь воротник был перекошен, а на виске выступил пот.

— Фернанда, отойди от двери, — сказал он.

— Нет.

— Роза больна. Она не понимает, что говорит.

— Зато ты прекрасно понимаешь.

— Я пытался её спасти.

— От чего?

— От самой себя.

Полицейский включил запись на планшете.

Голос Хорхе зазвучал прямо в коридоре.

«Фернанда поверит тому, кто останется рядом. А ты можешь исчезнуть на неделю, на месяц. Люди быстро привыкают к чужому отсутствию».

Я смотрела на него, пока он слушал собственные слова.

Сначала Хорхе поднял подбородок.

Потом его губы дрогнули.

Когда в записи прозвучало: «Я позабочусь, чтобы она больше не искала тебя», он отвёл взгляд.

— Это вы сказали? — спросил полицейский.

Хорхе молчал.

— Я спросил: это ваш голос?

— Я был зол.

— А удар вы тоже нанесли в состоянии злости?

Его лицо стало пустым.

В палате мама попросила меня подойти. Я вошла и закрыла дверь.

Она протянула мне медальон.

— Возьми.

— Он твой.

— Был моим всю жизнь. А теперь пусть напоминает тебе не обо мне, а о том, что ты меня нашла.

Я надела цепочку ей на шею, осторожно пропустив её через волосы. Металл коснулся больничной рубашки и тихо звякнул.

Через несколько часов Хорхе задержали по подозрению в подделке документов, незаконном удержании человека и мошенничестве. Следствие продолжалось почти месяц. Банк заблокировал счета, нотариус признал доверенность сомнительной, а запись с кухни стала главным доказательством.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне больше не хотелось жить внутри его лжи.

Самым тяжёлым оказался не день задержания.

Самым тяжёлым стал вечер, когда я вернулась домой одна.

Комната мамы была открыта. На подоконнике стояла засохшая фиалка, а в шкафу висел её бежевый кардиган. Я достала его, прижала к лицу и поняла, что запах почти исчез.

На тумбочке лежала фотография, где мама держала меня маленькую за руку. У снимка остался круглый след от медальона, который она когда-то снимала перед сном.

Комната казалась не пустой.

Она казалась оставленной.

Через шесть недель мама смогла ходить с тростью. Её память возвращалась не сразу. Иногда она забывала название улицы, но помнила, как я в детстве боялась грозы и пряталась под кухонным столом.

Мы переехали в небольшую квартиру рядом с парком. Я устроилась администратором в клинику, где работала Моника, и впервые за долгое время получала деньги, которые не уходили на поиски, адвокатов и чужие долги.

По утрам я покупала маме чай с корицей.

Она рисовала в блокноте дома, деревья и лица, которые вспоминала. Однажды нарисовала меня возле ресторана и добавила маленькую серебряную цепочку вокруг моей шеи.

— Ты теперь её носишь? — спросила она.

— Иногда.

— Почему не всегда?

— Боюсь потерять.

Мама улыбнулась.

— Некоторые вещи теряются только для того, чтобы их нашли.

Хорхе писал мне почти каждую неделю.

Сначала требовал встретиться.

Потом уверял, что всё сделал ради семьи.

Затем прислал длинное сообщение, в котором не было ни одного слова «прости».

Через четыре месяца он позвонил сам.

— Фернанда, я изменился.

Я стояла у кухонного окна. За стеклом шёл первый снег, и двор медленно становился белым.

— Надеюсь, — ответила я.

— Ты можешь прийти на слушание. Скажешь, что я не хотел причинить вреда.

— Я скажу только правду.

— Ты разрушишь мне жизнь.

Я закрыла глаза.

— Нет, Хорхе. Я просто перестала спасать тебя от последствий твоих решений.

Он молчал.

— Роза хочет тебя видеть? — спросил он.

Я посмотрела на маму. Она сидела за столом и раскладывала карандаши по цветам.

— Она сама решит.

— А ты?

— Я уже решила.

— Что именно?

— Больше не открывать тебе дверь.

Я положила трубку.

Мама подняла глаза.

— Это был он?

— Да.

— Ты плакала?

Я удивилась вопросу.

— Нет.

Мама кивнула, будто именно этого и ждала.

В тот вечер мы пошли в парк. Она медленно шла рядом, опираясь на трость. На её пальто блестела маленькая серебряная цепочка. Медальон лежал поверх ткани и постукивал о пуговицу при каждом шаге.

Я остановилась у скамейки.

— Помнишь лестницу, где ты его уронила?

— Помню, — сказала мама. — Ты тогда сказала, что он сломался.

— А ты ответила, что шрамы не делают вещи менее ценными.

Она посмотрела на меня.

— Я правда так сказала?

— Да.

Мама коснулась вмятины на металле.

— Значит, была умнее, чем думала.

Снег падал на её волосы, на мои плечи, на медальон, который три месяца пролежал под чужим ресторанным диваном и всё равно вернулся домой.

Я взяла маму за руку.

На этот раз она не была холодной.