ЧАСТЬ 4
…«Никки, если ты читаешь это письмо, значит, кто-то забыл, почему ты купила этот дом».
Я перечитала строку, потом ещё раз.
Буквы расплывались, хотя я не плакала.
Уолт писал медленно, неровно, но каждое слово было узнаваемым.
Он знал, что после его смерти семья может начать спорить о доме. Знал, что мама будет называть его «папиным», а Брук — «общим». Поэтому он попросил Ричарда сохранить письмо и отдать его только тогда, когда кто-нибудь попытается оформить дом на себя.
— Почему у тебя это было? — спросила я.
Ричард положил ладонь на папку.
— Мы с Уолтом работали вместе на верфи. Перед операцией он позвонил мне и попросил не вмешиваться, пока вы сами не решите, как жить с этой собственностью. Он сказал: «Никки должна понять, что спасла не стены. Она спасла право выбирать».
Мама закрыла лицо.
— Я не знала о письме.
— Но ты знала, что дом купила Николь, — сказал Ричард.
Она не стала спорить.
Брук стояла у бассейна, и с её волос падали капли. Она выглядела не как хозяйка большого праздника, а как человек, который внезапно обнаружил под ногами пустоту.
— Я не хотела красть у тебя дом, — сказала она.
— Но хотела, чтобы другие думали, будто он твой.
— Да.
Это короткое признание оказалось честнее всех её прежних оправданий.
Тайлер отошёл к перилам.
— Ты пригласила моих родителей сюда, потому что хотела показать, что у тебя есть собственное место?
— Элейн всё время спрашивала, чего я добилась сама. Я устала чувствовать себя младшей сестрой, которой ничего не досталось.
Элейн сняла очки.
— Брук, я спрашивала не о доме. Я спрашивала, почему ты бросила работу, которую любила, ради чужих ожиданий.
Брук посмотрела на неё.
— Я думала, если у меня будет большой дом, ты перестанешь считать меня неудачницей.
— Я считала неудачницей только ложь, — ответила Элейн. — И теперь вижу, что ты сама в неё поверила.
Дейл собрал бумаги.
— Я отменяю ремонт. Задаток верну Ричарду после письменного подтверждения. А заявку в округе лучше отозвать сегодня.
— Я отзову, — сказала мама.
Я повернулась к ней.
— Нет. Отзыв должна подать Брук. Она его подготовила.
Брук кивнула, достала телефон и позвонила в округ. Ей пришлось вслух объяснить сотруднице, что заявление о смене владельца было ошибочным и что дом принадлежит Николь Ламберт. Пока она говорила, её лицо становилось всё краснее.
Оуэн потянул меня за руку.
— Значит, мы всё-таки можем остаться?
Я посмотрела на мокрую деревянную удочку.
— Можете. Но теперь правила будут другими.
Ричард усмехнулся без радости.
— Думаю, всем полезно их услышать.
Мы собрались за кухонным столом. Именно там десять лет назад я подписала договор покупки. Тогда мама плакала и говорила, что я спасла папин дом. Теперь я положила перед ней список условий: никакого ремонта без моего письменного согласия, никаких гостей без предупреждения, никакого представления дома чужой собственностью. И главное — мои дети никогда больше не будут исключены из семейной недели ради чужого спектакля.
Мама прочитала лист.
— Ты превратила семью в договор.
— Нет. Я перестала притворяться, что договор не имеет значения.
Брук взяла ручку.
— Я подпишу.
Тайлер посмотрел на неё.
— И я.
Мама долго молчала, затем поставила свою подпись. Рука у неё дрожала.
Я не почувствовала победы. Только усталость и странное облегчение, будто десять лет несла тяжёлый чемодан, который все принимали за пустой.
Перед ужином Мия нашла меня у кладовой. В руке она держала свой карандаш.
— Можно я добавлю отметку Оуэна? Он вырос на два сантиметра.
— Конечно.
Оуэн встал рядом, выпрямился и прижался спиной к дверной раме. Мия поставила новую линию, написала дату и вывела рядом: «Оуэн — девять лет».
Потом она посмотрела на Брук.
— А тётя тоже может сделать отметку?
Брук вздрогнула.
— Почему?
— Потому что это семейная дверь.
Я уже хотела вмешаться, но Брук сняла босоножки, прислонилась к раме и засмеялась сквозь слёзы.
— Только если вы не будете смеяться. Я ниже, чем кажется на фотографиях.
Мия провела линию.
Вечером мы не устраивали тостов. Ричард сам позвонил Дейлу и отменил платёж. Элейн помогла Оуэну насадить наживку. Тайлер починил заедающую защёлку наружного душа. Мама мыла персики и несколько раз открывала рот, но каждый раз оставляла слова при себе.
Когда дети уснули, она подошла ко мне на веранде.
— Я всё время думала, что ты согласишься, потому что ты сильнее Брук.
— Я соглашалась, потому что хотела быть хорошей дочерью.
— А я превратила это в обязанность.
Я посмотрела на письмо Уолта, лежавшее рядом с папкой.
— Ты можешь приезжать сюда. Но не можешь решать за меня, кому сюда можно.
Она кивнула.
— Я понимаю.
Не обещание. Пока только согласие с фактами.
Утром Ричард уехал первым. Перед машиной он протянул мне папку.
— Письмо теперь ваше.
— Почему Уолт не отдал его мне сразу?
— Потому что он боялся, что вы снова скажете: «Никаких проблем» — и уступите.
Я прижала письмо к груди.
На кухне Брук складывала чашки в коробку. Она отказалась от ремонта и перевела Ричарду деньги за уже понесённые расходы, продав украшение, которое собиралась надеть на семейный ужин. Я узнала об этом случайно, когда она попросила меня расписаться в расписке.
— Я не хочу, чтобы ты оплачивала мою ложь, — сказала она.
Это было первое действие, которое она совершила не ради впечатления.
Я подписала расписку.
— Тогда начни с правды.
Она кивнула.
После обеда дети снова пошли к бассейну. Оуэн взял удочку прадеда, встал у самого края и забросил леску. Крючок описал дугу, зацепился за старую верёвку на перилах, и мальчик расхохотался.
Мия тем временем достала карандаш и аккуратно подписала под новой отметкой:
«Лето, когда мама сказала, чей это дом».
Я прочитала надпись и провела пальцем по свежему графиту.
На террасе Брук ждала своей очереди к удочке, а мама держала миску с персиками и впервые спрашивала, можно ли ей войти в комнату, где дети собирались ужинать.
Оуэн обернулся ко мне:
— Мам, смотри! Я достал до воды!
Я посмотрела на леску, натянутую над бассейном, и ответила:
— Вижу, Уолт. Вижу.
Пропустили начало?
