ЧАСТЬ 4
Стул ударился о пол, и жестяная коробка с птицами зазвенела, будто внутри просыпались маленькие металлические птицы.
— Не читайте, — сказала Лариса.
Я протянула руку.
— Дай.
Света не сразу отдала документ. Она смотрела на Ларису, потом на меня, будто понимала: после этой бумаги всё станет ещё тяжелее.
— Андрей оформил доверенность на Свету, — сказала она. — На медицинские решения и на управление переводами для вашего ухода.
— Почему на тебя? — спросила я.
— Потому что он боялся, что вы откажетесь от помощи, если узнаете, что это его деньги.
Лариса коротко рассмеялась.
— Вот видите? Он опять сделал из неё святую.
— На документе стоит дата, — ответила Света. — И подпись нотариуса. А ещё там написано, что он просит меня не сообщать вам о переводах, пока вы сами не захотите с ним поговорить.
Я перечитала строчки дважды. Буквы расплывались, но смысл оставался ясным.
Андрей не бросал меня.
Он ждал.
Ждал, пока я перестану верить человеку, который говорил от моего имени.
Телефон Светы снова зазвонил.
— Да, — ответила она. — Да, я слушаю.
Она включила громкую связь.
— Пациент в сознании, — сказал мужской голос. — Но давление падает. Нам нужно согласие на операцию. По доверенности вы можете его дать, однако он просит, чтобы решение приняла мать.
Я почувствовала, как холодеют ступни.
— Передайте ему, что я согласна.
— Вы уверены?
— Я его мать.
Света записала номер клиники на обороте старой квитанции. Лариса стояла у стола, бледная и растерянная. Вся её привычная уверенность исчезла не от того, что тайна раскрылась, а потому, что теперь от неё ничего не зависело.
— Мам, я не хотела, чтобы так вышло, — сказала она.
— Как именно?
— Чтобы ты узнала всё сразу.
— Ты могла сказать правду в любой день.
— А ты бы выбрала его.
Я долго смотрела на неё. Перед глазами всплыла больничная палата, её пакет с творожками, её быстрые визиты, её раздражённое «мам, ну ты же понимаешь». В каждом поступке была забота. И рядом с каждой заботой — маленькая спрятанная цена.
— Я бы выбрала вас обоих, — сказала я. — Но ты решила, что мне можно оставить только одного.
Лариса опустилась на стул.
— Я боялась, что стану для тебя никем.
— Поэтому сделала никем его.
Она закрыла лицо руками.
Света отвернулась к кухне и заплакала беззвучно. Я увидела, как она сжимает полотенце, то самое, которое утром положила на стул. Впервые мне стало ясно, сколько лет эта женщина жила внутри чужой лжи, стараясь не разрушить семью окончательно.
— Света, — позвала я.
Она подошла.
— Ты правда не была на море после смерти Николая?
Она покачала головой.
— Нет. Я тогда лежала с воспалением лёгких. Андрей работал на двух сменах и ухаживал за мной. Лариса видела фотографии моей сестры и решила, что я отдыхаю.
Я закрыла глаза.
Двенадцать лет я ненавидела женщину за то, чего она не делала.
Но ненависть не исчезла одним признанием. Она осела внутри тяжёлым слоем, как пыль в шкафу: её нельзя было просто вытряхнуть, не испортив всё вокруг.
Телефон снова зазвонил.
Света ответила.
— Операцию начали, — сообщил врач. — Состояние тяжёлое, но шансы хорошие.
Я прижала ладонь к груди.
— Можно услышать его?
Через минуту в трубке зашуршало, потом раздался слабый голос Андрея.
— Мам…
— Я здесь.
— Прости.
— Это ты меня прости.
— Я думал, ты не хочешь меня видеть.
— А я думала, что ты не хочешь возвращаться.
Мы оба замолчали, но это молчание не было пустым. В нём наконец стояли настоящие слова, которые мы слишком долго отдавали другим.
— У меня твоё кольцо, — сказала я.
— Я знаю.
— Откуда?
— Света нашла его в коробке и прислала фотографию. Я хотел попросить тебя отдать его ей, но не решился.
Я посмотрела на Свету.
— Оно уже ей принадлежит.
— Мам, не надо.
— Надо. Я хранила его для женщины, которая станет частью нашей семьи. Просто слишком поздно поняла, что она уже стала.
Лариса подняла лицо.
— А мне ты ничего не оставишь?
Вопрос прозвучал почти детским. Я увидела в нём не хитрость, а страх девочки, которая всю жизнь считала любовь ограниченным запасом: если достанется брату, ей не хватит.
— Оставлю, — сказала я. — Но не право говорить за меня.
Она кивнула, вытирая щёки рукавом.
— Я верну деньги.
— Не мне. Андрею. И не сегодня. Сегодня ты поедешь в клинику и скажешь ему правду сама.
Лариса побледнела.
— Он не захочет меня видеть.
— Тогда сядешь в коридоре и дождёшься, пока захочет. Но больше не будешь прятаться за моими дверями, моими болезнями и моим именем.
Она долго молчала, потом взяла со стола один конверт.
— Я написала ему письмо, — призналась Лариса. — Двенадцать лет назад. Там было, что ты сказала: «Уезжай и не возвращайся». Я сама это написала.
Света вздрогнула.
— Зачем ты сейчас это говоришь?
— Потому что если он выживет, я больше не смогу притворяться сестрой, которая просто устала.
Я кивнула.
— Возьми письмо с собой.
— Ты хочешь, чтобы он его прочитал?
— Нет. Я хочу, чтобы ты сама сказала ему каждое слово.
Через два часа приехала Нина Степановна, принесла костыли, тёплый суп и ругалась на всех сразу. Лариса собрала документы. Света проверила лекарства, зарядку для телефона и список вопросов хирургу. Мы двигались по квартире втроём, медленно и неловко, как люди, которым предстоит заново выучить расположение мебели.
Перед уходом Света остановилась у серванта.
— Валентина Петровна, кольцо правда не нужно возвращать в коробку?
Я достала его. Камушек был маленький, мутный, почти незаметный. Но в моей ладони он казался тяжелее всех двенадцати лет.
— Надень.
— Сейчас?
— Сейчас.
Света надела кольцо на палец. Оно оказалось ей немного велико, и она придержала его большим пальцем.
— Спилю внутри тонкую полоску, — сказала она. — Чтобы не потерять.
— Не спиливай, — ответила я. — Пусть сидит свободно. Некоторые вещи нельзя удерживать силой.
Лариса взяла сумку и направилась к выходу, но остановилась у порога.
— Мам, ты позвонишь мне, когда Андрей выйдет из операции?
— Позвоню.
— Даже если он попросит, чтобы я не приезжала?
— Это уже спросишь у него.
Она кивнула и вышла вместе со Светой.
Я осталась рядом с письменным столом. На полу лежал последний вскрытый конверт. Я подняла его и достала письмо Андрея. Внизу, под подписью, была приписка: «Мам, если ты когда-нибудь это прочитаешь, просто оставь на подоконнике чашку чая. Я пойму, что могу прийти».
Я не пошла к подоконнику.
Взяла чашку с полки, налила чай, поставила её рядом с телефоном и позвонила сыну сама.
А в другом городе хирург сказал ему: «Ваша мама уже дала согласие», — и Андрей впервые за двенадцать лет попросил не выключать телефон.
Пропустили начало?
