ЧАСТЬ 4
…Я перечитала последнюю строку и подняла глаза на Бориса.
— Вы собираетесь забрать у меня ребёнка?
— Я собираюсь установить порядок, — ответил он. — Мальчик будет жить в доме Воронцовых, учиться там, где положено, и носить фамилию, которая ему принадлежит.
Миша вцепился в мою ладонь.
— Я никуда с ним не поеду.
Борис даже не посмотрел на него.
— Дети не принимают решений о наследстве.
— А взрослые иногда принимают решения за детей и ломают им жизнь, — сказала я.
Доктор Павел стоял у стола, сжимая журнал так, что побелели костяшки пальцев.
— Борис, вы не имеете права проводить проверку без согласия опекуна.
— У меня есть подписанный договор.
Алексей вырвал бумаги из его рук.
— Ты подделал мою подпись?
— Ты подписал её сам.
— Когда?
— Сегодня утром. В клинике.
Алексей застыл. Потом провёл пальцем по нижней строке и резко перевернул лист.
— Это не мой договор.
Борис усмехнулся.
— Не притворяйся.
— Здесь стоит номер моего старого паспорта. Я его сдал после пожара. Этой цифры не было в документах уже девять лет.
Вера шагнула к нему.
— Значит, договор составили не сегодня.
Борис дёрнул подбородком.
— Какая разница?
Разница была огромной.
Павел забрал бумаги, посмотрел на дату и тихо сказал:
— Договор напечатан три года назад.
— Невозможно, — прошептал Алексей.
— Возможно, — ответила Вера. — Борис готовил это всё заранее.
Я почувствовала, как Миша прижался ко мне плечом. Он дрожал, но не плакал. Только смотрел на Алексея, словно пытался понять, можно ли доверять человеку, появившемуся в его жизни за один вечер.
— Алексей, — сказала я, — скажи ему правду. Не о деньгах. О себе.
Он сел на корточки перед Мишей.
— Я любил твою маму.
Миша молчал.
— Я каждый день думал, что она меня бросила. Я был зол на неё, но всё равно ждал. Потом мне сказали, что ребёнка нет. Я поверил. За это мне нечем оправдаться.
— Почему ты не искал?
Алексей закрыл глаза.
— Потому что искал не там. Я верил человеку, который хотел, чтобы я перестал искать.
— Если ты мой папа, почему у тебя нет ни одной моей фотографии?
Алексей достал бумажник. Внутри лежала маленькая выцветшая фотография Елены у школьного забора. На обороте была дата и короткая запись: «Когда-нибудь он будет похож на тебя».
— Это всё, что у меня осталось, — сказал он.
Миша взял фотографию, долго смотрел на неё и вернул.
— Мама была красивой.
— Очень.
Борис резко встал.
— Хватит этого театра. Марина, вы подпишете согласие или завтра мальчика заберут в учреждение до установления опекуна.
Он положил передо мной ещё один лист.
Я узнала печать. Её поставили на копии старого заявления, которое десять лет назад принесла мне социальная служба. Тогда там было написано, что у Елены нет родственников, способных воспитывать ребёнка. Но внизу, под моей подписью, теперь стояла фраза, которой я никогда не видела: «Отказываюсь от прав опекуна».
— Вы изменили документ, — сказала я.
— Докажите.
Павел посмотрел на меня.
— У меня сохранился оригинал.
Он достал из журнала тонкую кальку. На ней виднелся настоящий текст, а под ним — моя подпись, сделанная синей ручкой, которой я пользовалась в больнице. В поддельной копии подпись была чёрной.
Я почувствовала, как внутри что-то выпрямилось. Не смелость. Гнев, которому наконец дали имя.
— Значит, вы пришли не за Мишей, — сказала я Борису. — Вы пришли за его наследством.
— За тем, что принадлежит семье.
— Нет. Вы пришли за тем, что ваш брат оставил Алексею.
Борис усмехнулся.
— Алексей ничего не получит, если станет публично признанным отцом. Совет директоров сочтёт его слабым.
Алексей медленно поднял голову.
— Ты всё это время боялся не ребёнка.
— Я боялся, что ты вспомнишь, кто ты есть.
— Кто?
— Человек, который может отнять у меня компанию.
Вот зачем Борис лгал. Не ради защиты фамилии. Ради власти.
Вера достала из сумки последний лист.
— Елена знала это. Она не боялась, что Алексей заберёт ребёнка. Она боялась, что Борис использует ребёнка, чтобы удержать контроль над компанией.
Я развернула лист. Это было написанное от руки распоряжение Елены, заверенное нотариусом за три дня до родов. Если Миша окажется жив, все права на долю Алексея переходят в доверительное управление до его совершеннолетия. Управляющим она назначила не Бориса.
Она назначила меня.
Я посмотрела на Веру.
— Почему ты не сказала мне?
— Потому что Елена запретила раскрывать документ, пока Алексей не найдёт вас сам. Она хотела, чтобы он пришёл не за наследником, а за сыном.
Алексей прочитал лист и закрыл лицо ладонями.
— Она знала меня лучше, чем я сам.
Борис рванулся к папке, но Павел встал перед ним.
— Не трогайте документы.
— Вы пожалеете.
— Я уже пожалел. Десять лет.
В тот вечер мы не ехали ни в какую клинику. Павел передал оригиналы нотариусу, а Вера позвонила в совет директоров и сообщила, что Борис скрывал сведения о наследнике и подделывал бумаги. Компания, ради которой он разрушил три жизни, забрала у него полномочия ещё до полуночи. Ему оставили только квартиру, старый автомобиль и право отвечать на вопросы, которые он так долго заставлял других замалчивать.
Алексей не требовал забрать Мишу.
Он подписал документ, по которому признавал меня его единственным опекуном до тех пор, пока Миша сам не решит иначе.
— Я не хочу входить в его жизнь по приказу, — сказал он. — Я хочу заслужить место.
Я посмотрела на него.
— Тогда начните с простого. Завтра в девять утра у него тренировка.
— Я приду.
— И не опаздывайте.
— Не опоздаю.
Миша стоял рядом и держал фотографию Елены.
— Папа?
Алексей вздрогнул от этого слова.
— Да?
— Ты умеешь печь блины?
Алексей улыбнулся сквозь слёзы.
— Нет.
— Бабушка говорит, что это несложно.
— Бабушка говорит так, потому что никогда не видела, как я готовлю.
Миша впервые за весь вечер рассмеялся.
У могилы Елены мы задержались ещё на несколько минут. Я положила под фотографию дочери её письмо, а рядом Миша оставил открытку.
Вера тихо сказала:
— Она бы хотела увидеть это.
— Она увидит, — ответила я.
Алексей стоял перед камнем, не касаясь его руками.
— Елена, — произнёс он, — я пришёл слишком поздно. Но я пришёл.
Миша взял его за рукав.
— Завтра ты расскажешь мне, каким был мой дед?
Алексей посмотрел на меня.
Я кивнула.
Он сел рядом с внуком прямо на холодную каменную ступень и начал рассказывать — не о деньгах, не о компании и не о том, как его обманули. Он рассказывал, как Елена однажды украла у него пирожок в школьной столовой и потом три дня делала вид, что не знает его имени.
Миша слушал, смеясь и вытирая глаза рукавом.
А на открытке, оставленной у могилы, неровными буквами было написано: «Маме. Я нашёл папу. Он тоже искал меня»
Пропустили начало?
