ЧАСТЬ 4
Это был мой отец.
Он умер шесть лет назад.
Я смотрел на Грэма, пока тот пытался вырвать уведомление со стола.
— Что ты сделал с долей Даниэля? — спросила Нора.
Грэм не ответил.
Телефон завибрировал снова. На экране высветился номер нотариальной конторы, которой пользовался отец.
Я поднял трубку.
— Мистер Мерсер? Меня зовут Томас Рид. Я представляю наследственный фонд Роберта Мерсера.
— Моего отца нет в живых.
— Именно поэтому я звоню вам. Сегодня утром фонд получил уведомление о залоге вашего дома. Согласно договору, ваш отец приобрёл контрольную долю в фирме ещё до смерти, но передал её не вам, а независимому управляющему.
Я посмотрел на Грэма.
— Зачем?
— Чтобы компания не могла брать займы под личные активы семьи без согласия двух совладельцев. Ваш отец оставил отдельное распоряжение: если кто-то подделает подпись вашей жены, фонд обязан вмешаться.
В переговорной стало тесно от чужого дыхания.
— Он знал, что это может случиться?
— Он знал Грэма. Иногда этого достаточно.
Грэм рванулся к двери.
Нора встала перед ним.
— Уйти не получится. Я уже отправила копии счетов управляющему фонда.
— Ты не понимаешь, что делаешь, — процедил Грэм.
— Понимаю. Я возвращаю документы туда, где им место.
Марисса всё ещё стояла у окна. Её лицо изменилось. Не от раскаяния — от осознания, что обещанный ей проект, деньги и будущая жизнь рассыпались одновременно.
— Даниэль, — сказала она, — Грэм уверял, что ты всё контролируешь.
— Я ничего не контролировал.
— Ты контролировал только ложь, — тихо ответила она.
Эта фраза ударила точнее любой угрозы.
Томас Рид прислал мне договор. Отец действительно оставил защитный механизм: фонд мог остановить продажу дома, но только после того, как я добровольно признаю подделку, откажусь от руководящей должности и передам все личные счета для проверки.
Я прочитал условия дважды.
— Если я соглашусь, фирма рухнет, — сказал я.
— Она уже рухнула, — ответила Нора. — Просто пока стоит на бумаге.
Клэр ждала меня в начальной школе, где работала. Мы встретились в пустой библиотеке после занятий. На столе лежала книжка с потёртым корешком, а рядом — маленький рюкзак Лили с лисьей мордочкой.
Я остановился у двери.
— Она здесь?
— У соседки. Я не хотела, чтобы она услышала этот разговор.
Клэр не кричала. В этом было страшнее всего.
— Ты поставил моё имя на документе, — сказала она.
— Да.
— Ты заложил дом, где спит наша дочь.
— Да.
— И семь месяцев смотрел мне в лицо, пока я думала, что проблема только в Мариссе.
Я опустил голову.
— Я боялся потерять всё.
— Ты не боялся потерять меня. Ты боялся, что я узнаю, каким стал.
Я не стал спорить.
На столе между нами лежал договор фонда и заявление о признании подписи поддельной.
— Я подпишу всё, — сказал я. — Уйду из фирмы. Деньги вернутся через продажу моих акций и квартиры. Дом останется тебе и Лили.
— А если этого не хватит?
— Я буду выплачивать остаток столько, сколько потребуется.
Клэр провела пальцем по краю книжки.
— Это не возвращает доверие.
— Я знаю.
— И не делает тебя хорошим человеком.
— Знаю.
Она впервые посмотрела прямо на меня.
— Тогда зачем ты это делаешь?
Я достал из кармана карточку от номера 914 и положил рядом с договором.
— Потому что раньше я думал, будто можно спрятать одну ложь под другой. А теперь хочу хотя бы не оставить Лили платить за них.
Клэр долго молчала.
Потом забрала карточку и разломила её пополам.
— Ты будешь видеть дочь по расписанию, — сказала она. — Без внезапных приездов и без подарков вместо времени.
— Согласен.
— И каждую неделю будешь переводить деньги на отдельный счёт дома. Не мне. Ей.
— Согласен.
— А о Мариссе больше не говори с Лили никогда.
— Никогда.
В тот вечер Грэма отстранили от управления фондом, а Нора передала документы в банк. Марисса подписала показания против него, потому что выяснила: он собирался списать все долги на неё и исчезнуть с деньгами. Она потеряла контракт и уехала из города, но перед отъездом прислала мне одну страницу — список переводов, которые подтверждали вину Грэма.
Мне пришлось продать квартиру, долю в фирме и машину. Дом удалось сохранить. Не благодаря моей предусмотрительности.
Благодаря тому, что отец предусмотрел мою трусость раньше меня.
Через неделю я пришёл за Лили к соседке. Она выбежала в жёлтых сапожках с утками и прижала к груди мистера Вафлю.
— Папа, ты теперь будешь приходить, когда я ещё не сплю?
Я присел перед ней.
— Да. И если опоздаю, скажу правду.
— Даже если правда плохая?
— Особенно тогда.
Она посмотрела на меня серьёзно, потом вложила кролика мне в руки.
— Подержи. У него сегодня болит ухо.
Я взял игрушку осторожно, словно это была самая важная вещь на свете.
Из школьной библиотеки Клэр вынесла стопку книг для Лили. На верхней лежала история о девочке, которая училась читать карту, когда все вокруг делали вид, будто дороги не существует.
Клэр не улыбнулась мне.
Но и не отвернулась.
Мы пошли к машине втроём. Лили держала меня за один палец, а в другой руке у меня был кролик с мягким ухом.
Перед тем как сесть, дочь вдруг спросила:
— Папа, а цветы больше не будут пахнуть ошибками?
Я посмотрел на Клэр.
Она ждала ответа.
— Нет, — сказал я. — Теперь я буду говорить, откуда они взялись.
Лили прижала мистера Вафлю к стеклу и прошептала ему: «Слышал? Папа научился читать правду».
А Клэр впервые за всё утро забрала у меня из рук папку с признанием и сама понесла её в банк.
Пропустили начало?
