ЧАСТЬ 4
— Заявление подала не клиника, — сказала доктор Соколова.
Она достала телефон и показала экран. В заявлении стояла дата сегодняшнего утра, а рядом — электронная подпись Сьюзен.
Томас медленно повернулся к матери.
— Ты пыталась уничтожить последний шанс Анны?
Сьюзен прижала пальцы к губам.
— Я не знала, что он ещё существует.
— Но подписала документ.
— Мне сказали, что это формальность.
Матвей коротко усмехнулся, и в этом звуке не было ничего весёлого.
— Тебе много чего говорили. Например, что можно распоряжаться чужой судьбой, если назвать это заботой.
Я смотрела на экран. В заявлении действительно стояло моё имя. Под ним — чужая подпись, похожая на мою настолько, что от одного взгляда начинало тошнить.
Доктор забрала телефон.
— Я успела остановить процедуру уничтожения. Но только до завтрашнего утра. После этого клиника обязана принять решение по сроку хранения.
— Что нам нужно сделать? — спросил Томас.
— Подтвердить ваши права обоих родителей и оплатить продление хранения. Ещё понадобится независимое заключение о подделке документов.
Сьюзен подняла голову.
— Я всё оплачу.
Томас посмотрел на неё.
— Какими деньгами?
Она замерла.
Матвей достал из папки банковскую выписку и положил её рядом с разбитыми пластмассовыми бутылочками.
— Деньги, которыми ты платила клинике, были сняты с моего счёта.
Я перевела взгляд на него.
— С вашего?
— С общего семейного счёта. Сьюзен много лет говорила, что берёт средства на ремонт дома, лекарства и помощь сыну. Я верил ей. Потом увидел переводы и понял, что сумма почти совпадает с расходами на ваши процедуры.
Томас сжал кулаки.
— Ты украла у отца, чтобы разрушить мою семью.
— Я не крала, — прошептала Сьюзен. — Я была твоей матерью.
— Это не оправдание.
Она вскочила так резко, что стул ударился о стену.
— Ты неблагодарный! Я вырастила тебя одна! Я отказалась от всего!
Матвей посмотрел на неё.
— Нет. Ты отказалась от правды, когда решила, что сын принадлежит тебе.
Сьюзен повернулась ко мне.
— Скажи им, что ты не хочешь этого ребёнка. Скажи, что всё это безумие. Ты ведь сама говорила, что боишься снова надеяться.
Я действительно говорила такие слова. В три часа ночи, в коридоре клиники, когда Томас держал мою ладонь, а я смотрела на закрытую дверь операционной.
Но страх не был отказом.
— Я боялась боли, — сказала я. — Не ребёнка.
Сьюзен отступила.
— Ты всё равно не простишь меня.
— Простить можно то, о чём человек жалеет. Ты жалеешь только о том, что тебя поймали.
Она хотела ответить, но Матвей встал между нами.
— Сегодня ты уедешь из дома. Завтра подпишешь перед нотариусом отказ от доступа к счетам и архивам. Всё, что ты присвоила, вернётся туда, откуда взяла. А потом сама решишь, будешь ли сотрудничать с клиникой.
— Ты выгонишь меня?
— Я прекращу жить рядом с человеком, который превращает чужую боль в оружие.
Это было страшнее крика. Сьюзен медленно опустилась на стул.
Томас наклонился ко мне.
— Анна, я не прошу тебя немедленно снова проходить через всё.
Я посмотрела на него. В его глазах были стыд, ярость и та самая нежность, которую я помнила ещё с нашей первой попытки.
— Я знаю.
— Если ты скажешь «нет», мы остановимся.
— А если скажу «да»?
— Я буду рядом. Но решение будет только твоим.
Доктор Соколова поставила передо мной чистый бланк.
— Завтра утром вы можете приехать в клинику. Не для процедуры. Только чтобы подтвердить намерение сохранить эмбрион.
Я взяла ручку. Она была тяжёлой, с тёмно-зелёным колпачком, и пальцы дрожали так сильно, что первая буква моего имени расплылась.
Матвей положил рядом маленькую серебряную бирку от разорванного ожерелья. На ней всё ещё читались слова: «Для будущей мамы».
— Не носи это, — тихо сказал он.
— Не буду.
Я перевернула бирку и увидела на обратной стороне крошечную гравировку, которой раньше не замечала: дата первой процедуры.
Сьюзен сделала её заранее.
Она не просто насмехалась над моей болью. Она заранее выбрала день, который хотела навсегда превратить в насмешку.
Я положила бирку в папку с документами.
— Пусть останется доказательством, — сказала я.
На следующий день в клинике нас встретила Елена Павловна. Она принесла журнал посещений и попросила меня поставить подпись рядом с настоящей записью.
Я расписалась.
Рядом Томас поставил свою подпись.
Две короткие линии на бумаге вернули мне не ребёнка и не прошлое. Они вернули мне право самой решать, чего я хочу.
Сьюзен подписала признание о доступе к архиву и согласие возместить деньги Матвею. Она не стала извиняться. Только спросила, можно ли ей хотя бы иногда видеть Томаса.
Он ответил не сразу.
— Когда ты научишься приходить без условий.
Матвей забрал её вещи из дома сам. Не выбросил, не устроил сцену. Просто сложил в три чемодана и поставил их у служебного входа, где курьер ждал машину.
Сьюзен долго держала в руках сломанную цепочку.
— Ты правда оставишь это ей?
— Нет, — сказал Матвей. — Это принадлежит тебе.
Она посмотрела на маленькие бутылочки, рассыпанные по ладони.
— Я хотела, чтобы она всю жизнь помнила, что не смогла стать матерью.
Матвей ответил:
— А теперь ты будешь помнить, кем стала сама.
Он ушёл, оставив её с этим ожерельем.
Мы с Томасом не обещали друг другу, что всё получится. Такие обещания слишком дорого стоили нам раньше.
Мы просто приехали в клинику, продлили хранение и вышли из кабинета, держа в руках один экземпляр договора.
У выхода доктор Соколова остановила меня.
— Вы готовы?
Я коснулась пальцами места на шее, где ещё утром лежала цепочка.
— Нет, — сказала я честно. — Но я готова выбирать сама.
В тот вечер Матвей позвонил мне и попросил приехать к нему. На столе лежала коробка с детскими бутылочками, а рядом — конверт с банковскими переводами.
— Почему вы показали всё именно сегодня? — спросила я.
Он долго смотрел на разбитую серебряную бирку.
— Потому что нашёл её в мастерской Сьюзен неделю назад. На обороте была дата. Я понял, что она готовила эту жестокость заранее. И понял, что моё молчание тоже стало частью того, что с тобой происходило.
Я не знала, что ответить.
— Вы могли рассказать раньше.
— Мог. Но трусость часто выглядит как желание не разрушать семью.
Я взяла его за руку.
— Вы всё-таки разрушили её.
— Нет, Анна. Я разрушил ложь. Семью ещё придётся строить заново.
Это было единственное извинение, которое я ему поверила.
Утром в клинике я снова увидела ту самую дверь, за которой четыре года назад плакала в пластиковый стаканчик с водой. Томас стоял рядом, но не тянул меня вперёд.
На стойке лежал наш договор, а поверх него — маленькая серебряная бирка.
Я убрала её в папку, закрыла ладонью свою подпись и сказала:
— Сначала мы вернём себе правду. А потом решим, кого впускать в нашу семью.
И доктор выключила красную лампу над дверью хранения.
Пропустили начало?
