ЧАСТЬ 4
…а на счёт Даны.
Я не сразу поняла смысл этих слов.
Дана тоже услышала. Она резко подняла голову, и маленький пластырь на её щеке отклеился по краю.
— Это неправда, — сказала она.
Из телефона руководителя донёсся сухой голос:
— Сумма ушла в 1:48. Получатель — фирма, зарегистрированная на имя Даны Ривз.
Марк повернулся к жене.
— Ты сказала, что деньги нужны для дома.
— Они и были нужны для дома.
— Для твоего дома?
Она молчала всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы всё рассыпалось окончательно.
Медики уже уложили маму на носилки. Один из них осторожно зафиксировал ей руку шиной, и белая лента натянулась на синевших пальцах.
— В больницу, — сказал он. — Сейчас.
Я пошла рядом, но мама удержала меня здоровой рукой.
— Не оставляй меня одну.
— Не оставлю.
— Даже если он твой брат?
Я посмотрела на Марка.
Он стоял под жёлтым светом коридорной лампы, мокрый снег таял на его плечах, а лицо стало чужим. Не злым. Испуганным.
— Особенно потому, что он мой брат, — ответила я.
В приёмном отделении было почти три часа ночи. Пахло антисептиком, резиной и горячим молоком из автомата. Маму увезли на снимок, а я осталась у стойки, сжимая телефон так крепко, что ногти впились в ладонь.
Марк вошёл через десять минут.
— Дана уехала, — сказал он.
— Она сбежала?
— Ушла. Забрала сумку.
— А ты почему остался?
Он сел напротив. Между нами лежал пластиковый стакан с водой, который никто не трогал.
— Потому что я не знал, как остановить это.
— Ты мог позвонить мне.
— Она сказала, что если я вмешаюсь, ты заберёшь маму и оставишь нас без денег.
— Ты поверил?
— Я хотел поверить.
Эти слова оказались хуже оправдания.
Я положила перед ним фотографию с телефона: мама в наручниках, искривлённое плечо, часы на стене.
— Посмотри.
Он посмотрел.
— Я знаю.
— Нет. Ты знаешь, что я сняла. А я хочу, чтобы ты понял, что сделал.
Он провёл ладонью по лицу.
— Я подписал заявление, будто видел, как мама ударила Дану.
— Ты не видел.
— Нет.
— Почему подписал?
— Холт сказал, что если я не подпишу, проверят старые долги участка и я сяду вместе с ним.
Вот чего хотел Марк: не денег. Не мести. Он хотел сохранить свою удобную жизнь и решил, что мамина боль дешевле его страха.
В шесть утра врач сообщил, что у мамы сложный перелом запястья и трещины в двух рёбрах. Операция требовалась срочно.
— Она сможет подписать распоряжение о лечении? — спросила я.
— После обезболивания, — ответил врач. — Но лучше, если рядом будет человек, которому она доверяет.
Мама услышала это и позвала меня.
— Кэйси, я хочу сказать тебе правду до операции.
Я села рядом.
— Я слушаю.
Она достала из-под подушки больничного халата маленький жестяной футляр. На крышке был нарисован красный воздушный шар — подарок, который я сделала ей ещё ребёнком.
— Внутри документы на дом, — сказала она. — Но дом я действительно собиралась отдать фонду.
Я почувствовала, как в груди сжалось.
— Почему ты не сказала?
— Потому что хотела, чтобы Марк сам научился жить. Я думала, если лишу его спасательной сетки, он наконец станет честным.
Марк стоял у двери и всё слышал.
— Ты собиралась отдать наш дом чужим людям, — сказал он.
— Нет, сынок. Я собиралась отдать его женщинам, которые выходят из убежищ без денег и документов. Ты мог бы помочь им. Вместо этого решил отнять дом у меня.
Он опустился на стул.
Светлана приехала в больницу утром и принесла копию настоящего журнала хранилища. В нём было указано: бейсбольная бита принята в 2:04, а через восемь минут изъята по распоряжению Холта. Рядом стояла подпись Даны.
Но главным оказался не журнал.
На обороте листа Марк увидел собственную подпись — не под показаниями, а под распиской о получении денег.
Дана заплатила ему за молчание.
Он взял деньги, даже не спросив, откуда они.
— Я думал, это аванс за ремонт, — сказал он.
— Ты видел сумму, — ответила я.
— Я не смотрел.
— Именно поэтому мама едва не потеряла дом.
После операции мама попросила привести Марка в палату. Я хотела возразить, но она покачала головой.
— Пусть войдёт сам. Без жены. Без капитана. Без чужих слов.
Марк остановился у её кровати.
— Мам.
— Не называй меня так, пока не скажешь, зачем пришёл.
Он долго держал в руках мокрую шапку.
— Я пришёл подписать отказ от доверенности. И вернуть деньги.
— Деньги уже заморожены, — сказала я. — Руководитель проверки передала материалы в отдел финансовых нарушений. Холт отстранён. Дану будут искать не за семейную ссору, а за нападение и подделку документов.
Марк кивнул.
— А меня?
— Тебя проверят за ложное заявление и сокрытие доказательств.
Он посмотрел на мать.
— Я могу что-нибудь исправить?
Мама не ответила сразу. За окном больницы гудела машина, перевозившая бельё, и этот звук напоминал далёкий прибой.
— Можешь начать с того, что сам расскажешь всё, — сказала она. — Не мне. Тем, кто будет читать твои показания.
— Я расскажу.
— И потом отработаешь каждую копейку, которую взял у Даны.
— Да.
— Не ради прощения.
— Я понял.
Я не стала вмешиваться.
Через два дня Марк пришёл в комнату проверки и положил на стол заявление. Под ним лежал банковский перевод, возвращённый на счёт матери. Он рассказал, как Дана обещала продать дом, погасить долги и вывезти его в другой город; как Холт согласился помочь за часть суммы; как они придумали выставить маму опасной и дождаться, пока она подпишет бумаги после ночи в участке.
В конце Марк добавил то, чего от него никто не требовал:
— Моя сестра была права. Я видел всё.
После этого ему пришлось уехать из их квартиры. Дана не вернулась. Дом остался за мамой, но она всё равно подписала передачу фонда — уже после консультации с независимым нотариусом и только той частью, которой могла распоряжаться без ущерба для лечения.
Себе она оставила маленький флигель за садом.
Когда её выписали, я приехала туда с папкой медицинских счетов. Мама сидела у стола, а рядом лежал жестяной футляр с красным воздушным шаром.
— Ты уверена? — спросила я.
— В чём?
— Что хочешь отдать дом.
Она открыла футляр и вынула старый план здания.
— Я не отдаю стены, Кэйси. Я отдаю женщинам место, где им не придётся доказывать, что они не сумасшедшие, когда их ударили.
Марк приехал вечером. Он не вошёл в дом, пока мама сама не сказала:
— Поднимайся.
Он поставил на стол новую табличку для будущего убежища. На ней было написано: «Дом Маргариты Петерсон. Здесь верят пострадавшим».
Мама провела пальцем по буквам.
— Ты сам придумал?
— Светлана помогла.
— А свою фамилию почему не поставил?
— Потому что это место не обо мне.
Мама посмотрела на него долго, тяжело, но без прежней боли.
Потом дала ему отвёртку.
— Тогда прикрепи табличку ровно. Ты всю жизнь криво вешал полки.
Он впервые за всю ночь улыбнулся — не уверенно, не для оправдания, а потому что получил маленькую работу, которую ещё мог выполнить честно.
Я стояла рядом, пока он затягивал последний винт.
На двери будущего убежища красный воздушный шар отразился в лакированной табличке, а мама тихо сказала:
— Пусть теперь сюда приходят те, кому никто не поверил.
И Марк, не поднимая головы от последнего винта, ответил:
— Я буду открывать им первым.
