ЧАСТЬ 4
Я не успела ничего спросить, потому что за дверью раздался низкий мужской голос:
— Эмили, мне очень жаль, что ты узнала обо мне именно так.
Мужчина вошел медленно. Ему было около шестидесяти, на виске серебрилась прядь, а в руках он держал жестяную коробку из-под печенья, обмотанную старой бечевкой.
Я сразу узнала коробку.
Моя мать хранила в ней фотографии, письма и бирюзовую заколку, которую я потеряла в детстве. После ее смерти коробка исчезла.
— Кто вы? — спросила я.
— Генри Уитман.
Майкл отшатнулся.
— Отец?
Генри даже не взглянул на него.
— Биологический отец Эмили. Твоя мать, Клара, не хотела, чтобы я появлялся в ее жизни. Я узнал о дочери только после похорон.
В палате стало тесно от чужих тайн.
— Почему вы пришли сейчас? — спросила я.
— Потому что Майкл нашел меня раньше тебя. Он сказал, что ты тяжело больна и хочешь продать дом. Потом принес бумаги, где утверждалось, будто твоя мать завещала ему право распоряжаться всем имуществом.
Томас резко поднял голову.
— Он принес поддельное завещание?
— Не совсем, — ответил Генри. — Копию настоящего. Но последняя страница была заменена.
Он развязал бечевку. Внутри коробки лежали фотографии, письма и нотариально заверенная копия завещания Клары.
Я читала строки, не чувствуя пальцев.
Дом, земля и все средства переходили мне. Но там было условие: если я окажусь в опасности или недееспособна, временным хранителем имущества становился Генри Уитман — человек, которого мать называла моим отцом.
Майкл побледнел.
— Это ничего не меняет. Она моя жена.
— Бывшая жена, — тихо сказала Нора.
Он повернулся ко мне.
— Эмили, я хотел только закрыть долг. Если бы банк забрал дом, мы бы потеряли всё. Я думал, что смогу вернуть деньги.
— А потом?
— Потом ты узнала бы, что я всё исправил.
Джессика рассмеялась без радости.
— Он говорил то же самое, когда просил меня подделать письмо от банка.
Майкл резко схватил ее за запястье.
— Замолчи!
Слишком резко. Слишком сильно.
Медсестра немедленно нажала кнопку вызова, а Томас оттащил его от Джессики. В этот момент Майкл понял, что на него смотрят все: я, Нора, Генри, доктор Льюис, вошедший проверить мои показатели.
Он отпустил Джессику, но было поздно.
— Вот почему ты выбрал меня? — спросила она, потирая руку. — Потому что думал, что я испугаюсь?
— Я выбрал тебя, потому что ты была полезна.
Эти слова повисли между нами тяжелее любого признания.
Я закрыла глаза. Передо мной мелькнула кухня, две розовые полоски, Майкл на коленях и его ладонь на моем животе. Я любила того человека. Но, возможно, его никогда не существовало.
Из отделения для недоношенных донесся короткий сигнал тревоги.
Я попыталась подняться, и доктор Льюис удержал меня.
— Сатурация девочки немного упала. Мы уже занимаемся этим.
— Я хочу к ней.
— Пока нельзя.
— Тогда принесите мне новости.
Доктор ушел. Майкл сделал шаг к кровати.
— Я тоже хочу их увидеть.
— Ты увидишь их после того, как подпишешь документы о временном отказе от самостоятельных решений по детям, — сказала я. — Не навсегда. Только до окончания проверки.
Он уставился на меня.
— Ты хочешь отнять у меня детей?
— Нет. Я хочу, чтобы ты не мог использовать их как залог.
Томас положил перед ним заявление.
Майкл долго смотрел на лист. Потом взял ручку.
— Если я подпишу, ты заберешь дом.
— Дом никогда не был твоим.
Он вывел подпись. Рука дрогнула на последней букве.
Через два часа девочку перевели в отдельный кювез, а мальчик впервые самостоятельно удержал дыхание без дополнительной поддержки. Доктор разрешил мне увидеть их через стекло.
Я стояла в стерильной накидке, слишком слабая, чтобы долго держаться на ногах. Генри был рядом, но не касался меня.
— Я не знаю, как называть вас, — сказала я.
— Никак не называй, пока не захочешь.
— Вы знали о маме все эти годы?
— Нет. Я писал ей. Она не отвечала. Я сохранил письма.
Он протянул мне одно. Бумага была желтой по краям, но почерк матери оставался четким: «Если Эмили когда-нибудь спросит, скажи ей, что я боялась не его. Я боялась, что он научит ее жить чужой жизнью».
Я прочитала фразу дважды.
Потом посмотрела на Майкла, стоявшего в конце коридора под охраной больницы. Он больше не казался человеком, который мчался сквозь ливень ради семьи. Он казался человеком, который опоздал к собственной жизни и теперь не понимал, почему никто не хочет впускать его обратно.
Джессика подошла ко мне последней.
— Я дам показания банку и нотариусу, — сказала она. — И верну деньги, которые получила за помощь. Не все сразу, но верну.
— Почему?
Она посмотрела на кювезы.
— Потому что однажды я тоже поверила, что если мужчина выбрал меня, значит, я выиграла. Оказалось, иногда он просто выбирает, кем пожертвовать.
Я не обняла ее. Но кивнула.
Вечером я впервые за сутки попросила принести мне тот маленький вязаный носок цвета спелой дыни. Медсестра нашла его в моем чемодане.
Я положила носок рядом с кювезом дочери, а рядом записку для сына: «Мама рядом».
Генри стоял за стеклом и держал жестяную коробку с письмами Клары. Нора разговаривала с Томасом о доме. Джессика заполняла бумаги. Майкл сидел в приемной, ожидая решения, которое уже не мог купить.
Мальчик шевельнул крошечной рукой.
Девочка открыла глаза.
Я коснулась стекла и прошептала:
— Вот ваша настоящая семья. Она началась не с его обещаний.
И в тот момент за стеклом зажглась зеленая лампа, означавшая, что оба ребенка дышат сами.
Пропустили начало?
