ЧАСТЬ 4
Я отошла под навес, оставив Викторию, Гранта и Мартина под дождём. Софи пошла за мной, но остановилась у колонны, когда услышала, что я говорю по телефону.
— Эвелин, я слушаю.
На другом конце линии женщина тяжело вдохнула.
— Я не хотела вмешиваться после того, как Виктория выгнала меня из семьи. Но у меня есть документы.
— Какие?
— Те, из-за которых она и устроила всю эту схему.
Я посмотрела на Гранта. Он стоял неподвижно, будто пытался понять, откуда взялся ещё один призрак его прошлого.
— Вы знали о переводах?
— Я знала, что Виктория собирается забрать компанию. Но не знала, что Грант согласится.
Софи подошла ближе и взяла меня за пальто.
— Кто это?
— Бабушка Гранта.
Её брови сошлись.
— Та, которая присылает открытки?
— Да.
— Она может помочь?
Я не ответила сразу.
На ступеньках Виктория крикнула:
— Клэр! Не слушай её! Эвелин сама украла деньги у семьи!
В трубке стало тихо.
— Она сказала правду только наполовину, — произнесла Эвелин. — Позвольте мне приехать.
— Сегодня?
— Я уже в Нэшвилле. В гостинице возле суда.
Через двадцать минут Эвелин вошла в маленькую комнату для переговоров. Она была ниже Виктории, худее и заметно старше, но держалась так, будто годы научили её не тратить силы на крик. В руках она несла плоскую деревянную коробку с латунной защёлкой.
Грант резко встал.
— Мама?
— Ты называл меня так только до тех пор, пока Виктория не решила, что я мешаю её планам.
Виктория скрестила руки.
— Не устраивай спектакль.
Эвелин поставила коробку на стол.
— В этой семье спектакль устроила не я.
Она вынула из коробки нотариально заверенный документ.
— После смерти отца Гранта я создала доверительный фонд для его лечения. Но деньги не были потрачены. Когда Грант пришёл к Виктории с долгами и попросил помощи, она использовала фонд как приманку.
Грант смотрел на бумагу.
— Какие долги?
— Он вложил личные деньги в неудачный ресторан. Потом взял займы, чтобы скрыть это от Клэр.
У меня пересохло во рту.
— Ты не говорил, что у тебя были долги.
— Я боялся, что ты уйдёшь.
— Поэтому решил забрать мою компанию?
— Я думал, что верну всё после продажи доли.
Эвелин раскрыла второй документ.
— Виктория не собиралась возвращать деньги. Она хотела купить контрольный пакет и передать управление своему брату. Грант должен был остаться лицом компании, а ты — исчезнуть из неё.
Виктория шагнула к столу.
— Ты ничего не понимаешь. Женщина не может вести такой бизнес одна. Ей нужен человек, который умеет разговаривать с инвесторами.
— Клэр разговаривала с медсёстрами, — ответила Эвелин. — И именно поэтому её программа стала нужной людям.
Грант сжал кулаки.
— Мама, ты использовала мои долги.
— Я дала тебе шанс стать хозяином собственной жизни.
— Нет. Ты дала мне повод предать жену.
Эта фраза повисла между ними. Я ожидала, что почувствую удовлетворение, но почувствовала лишь усталость.
Мартин разложил документы на столе.
— Есть ещё одно. Вчера банк заморозил счёт «Сосновой бухты». Но деньги можно вернуть только после официального заявления компании.
— Тогда подаём его, — сказала я.
Грант посмотрел на меня.
— Клэр, если ты сделаешь это, мои долги всплывут. Я потеряю всё.
— Ты уже поставил на кон всё, что имел.
— Я могу подписать признание и вернуть деньги.
— Это не подарок мне. Это обязанность.
Он кивнул, впервые не пытаясь торговаться.
Виктория схватила со стола бумаги.
— Вы не посмеете разрушить семью из-за цифр!
Лора забрала документы из её рук.
— Это не цифры. На эти деньги медсестры могли получить зарплату.
Софи всё это время молчала. Потом достала из папки свой рисунок и положила его перед отцом.
На листе был дом. Рядом стояли две фигуры: она и я. Третья фигура была зачёркнута чёрным карандашом.
Грант посмотрел на рисунок.
— Я могу исправить это?
Софи подняла глаза.
— Рисунок — нет. Но можно перестать говорить, что мама ничего не умеет.
Он опустился на стул. Виктория отвернулась.
К вечеру совет директоров утвердил моё решение: Грант уходил с должности, продавал принадлежащую ему небольшую долю, а выручка шла на погашение долгов компании. Он подписал все документы сам. Виктория лишилась доступа к счетам «Сосновой бухты», а её брат отказался от участия, когда понял, что схема раскрыта.
Дом тоже не исчез из моей жизни бесследно. Покупатель вернулся после проверки документов и подтвердил сделку. Но я попросила его сохранить обеденный стол с отпечатком папиного пальца. Это было единственное условие, которое я не стала обсуждать.
Через неделю я встретилась с Грантом в кабинете совета. Между нами лежал не брачный договор и не заявление, а список выплат медсёстрам.
— Я не прошу вернуть меня, — сказал он.
— Хорошо.
— Я прошу разрешить мне каждый месяц переводить часть дохода тем, кому навредил.
— Переводи. И не называй это искуплением. Называй это долгом.
Он кивнул.
За стеклом переговорной Мартин спорил с бухгалтером, Лора отправляла документы в банк, а Софи сидела на полу и раскладывала цветные карандаши вокруг своего рисунка. Она не дорисовывала Гранта. Она рисовала маленькие жёлтые квадраты на стенах дома.
— Что это? — спросила я.
— Окна для медсестёр, — объяснила она. — Чтобы они видели, куда возвращаются.
Я улыбнулась и присела рядом.
На следующий день я приехала в бывший дом забрать последнюю коробку. В столовой стоял тот самый стол. Маленький отпечаток отцовского пальца блестел под новым слоем лака, который я так и не позволила соскоблить.
Софи положила рядом свой рисунок.
— Пусть останется здесь, — сказала она.
— Почему?
— Чтобы люди, которые придут после нас, знали: здесь жили не те, кто громче говорил.
Я посмотрела на белую стену, на жёлтые квадраты окон и на отпечаток руки, сохранённый в дереве.
Потом Софи взяла карандаш и дорисовала под домом одну короткую строку.
«Для тех, кто успел домой».
