ЧАСТЬ 4
В кабинете повисло такое напряжение, что я слышала, как в настенных часах перескакивает каждая секунда.
Румен бросился к телефону Анны.
— Выключите это!
Емилия встала между ним и столом.
— Не трогай её.
Он остановился.
Не потому, что испугался дочери. Просто впервые увидел перед собой не девочку, которую можно заставить улыбнуться ради приличия, а женщину, готовую не отступить.
Через двадцать минут в кабинет вошёл высокий мужчина в коричневом пальто. За ним шла невысокая женщина с папкой, прижатой к груди.
Мужчина представился Стефаном Костовым, бывшим партнёром Румена. Женщину звали Вера Младенова.
Румен сжал челюсти.
— Вы оба решили меня добить?
— Нет, — ответил Стефан. — Мы решили перестать прикрывать твои решения.
Вера положила на стол толстую бухгалтерскую книгу. Её обложка была исцарапана, а на корешке сохранилось пятно от машинного масла.
— Я вела учёт мастерской с первого дня, — сказала она. — И знаю, откуда пришли деньги.
Румен рассмеялся, но смех вышел сухим.
— Ты сама подписывала платежи.
— Потому что ты сказал, что это деньги твоей жены и она согласна.
— Она была моей женой.
Я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось.
Не от его слов. От того, насколько легко он произнёс их, словно брак был не общей жизнью, а разрешением распоряжаться мной.
Вера раскрыла книгу.
— Вот записи за тот год. «Продажа земли Маргариты». Вот сумма. Вот перевод на счёт Румена. А рядом его пометка: «Не говорить Маргарите до завершения сделки».
Емилия наклонилась над страницей.
Её пальцы задрожали.
— Это папин почерк?
Стефан достал из папки ещё один лист.
— А это соглашение, которое Румен подписал со мной. Он обещал отдать мне половину мастерской, если я закрою его долги. Потом решил переписать предприятие на себя и продать всё, пока никто не заметил.
— Я собирался вернуть деньги, — прошипел Румен.
— Двадцать три года? — спросила я.
Он повернулся ко мне.
— Ты думаешь, мне было легко? Я каждый день вставал в пять, работал до ночи, тащил на себе семью. Ты не понимаешь, каково это — быть единственным человеком, от которого всё зависит.
— Понимаю, — ответила я. — Я была единственным человеком, который не дал тебе утонуть.
Он замолчал, но я не использовала это молчание как победу. Мне больше не нужна была его растерянность.
Анна разложила передо мной документы.
— Маргарита, у вас есть два пути. Можно немедленно потребовать признания сделки недействительной и взыскать средства. Или вы можете забрать долю в мастерской и закрыть вопрос соглашением.
Румен резко поднял голову.
— Ты не станешь забирать мастерскую.
Я посмотрела на него.
— Почему?
— Потому что ты ничего не понимаешь в работе.
Вера горько усмехнулась.
— Она понимает больше, чем ты думаешь. Большую часть заказов и расчётов все эти годы вела именно она.
Я увидела, как Емилия повернулась ко мне.
— Мама, это правда?
Я кивнула.
После ухода детей в школу я подрабатывала дома: считала материалы, проверяла накладные, составляла сметы для мастерской. Румен приносил мне папки и говорил, что это «простая женская помощь». Но без моих расчётов он не сдал бы ни одного крупного заказа.
— Почему ты никогда не рассказывала? — спросила Емилия.
— Потому что думала: если он узнает, что зависит от меня, ему станет стыдно.
Стефан положил ладонь на бухгалтерскую книгу.
— Маргарита, мастерская может работать без Румена. Но не без вас. Заказчики знают ваши расчёты. Рабочие знают, кто удерживал дело на плаву.
Румен отступил к стене.
— Вы хотите отнять у меня всё.
— Нет, — сказала я. — Я хочу вернуть только то, что ты называл своим, пока заставлял меня считать себя пустым местом.
Он смотрел на меня долго.
— А где ты будешь жить?
— В квартире, которую я купила на деньги от второго участка.
Емилия резко вдохнула.
Румен тоже.
— Какого второго участка?
— Того, о котором ты не знал.
Отец оставил мне две доли земли. Первую я продала, чтобы сохранить семью. Вторую не трогала. На её месте теперь стоял небольшой дом с мастерской, оформленный на меня. Я хотела однажды переехать туда с Руменом, когда он перестанет унижать меня.
Но он не перестал.
Анна подписала соглашение о передаче мне доли в мастерской. Стефан отказался от личной выгоды и оставил себе только право контролировать расчёты. Вера согласилась продолжить работу, но уже под моим руководством.
Румен должен был уйти из мастерской в тот же день.
Он собрал вещи в старый картонный ящик, который когда-то сам принёс из гаража. На пороге остановился.
— Ты правда всё это время могла жить отдельно?
— Могла.
— И всё равно осталась.
— Я оставалась не потому, что была слабой. Я оставалась, потому что любила тебя и надеялась, что ты заметишь рядом человека, а не бесплатное удобство.
Его лицо дрогнуло.
— Маргарита…
Я подняла руку.
— Не обещай мне ничего. Ты слишком долго обещал делами, которых не делал.
Вечером Емилия приехала ко мне в дом у мастерской. Она принесла из старой квартиры мою папку — ту самую, с льняным шнуром. На кухонном столе лежал лист, который я оставила Румену двадцать лет назад, но так и не решилась вручить: список всего, что оплачивала сама.
Емилия прочитала его до конца и заплакала.
— Я думала, папа просто грубый.
— Он был не только грубым. Он боялся стать никем.
— А ты?
Я посмотрела на свои руки. На большом пальце осталась тонкая полоска чернил от старых расчётов.
— Я тоже боялась. Но страх не должен быть единственным хозяином твоей жизни.
Через неделю мы открыли мастерскую под новым названием — «Домашний расчёт». Это была шутка Стефана, но я оставила её. Каждая смета, которую я составляла для клиентов, теперь была подписана моим полным именем.
Румен не пришёл на открытие.
Он передал через Емилию один конверт. Внутри лежал ключ от банковской ячейки и короткая записка: «Я вернул туда то, что осталось».
Я не стала считать это искуплением. Долг не исчезает от одного конверта. Но ключ отправила Вере, чтобы она закрыла старые обязательства мастерской.
А в первый рабочий день я достала из папки пожелтевшую доверенность и положила её рядом с новой печатью предприятия.
Под старой подписью, сделанной двадцать три года назад, я поставила сегодняшнюю.
Вера спросила:
— Что будем считать первым?
Я открыла бухгалтерскую книгу на чистой странице.
— Себя, — сказала я. — Себя больше не вычёркиваем.
Пропустили начало?
