ЧАСТЬ 4
Я услышала это и почувствовала, как пол под ногами стал мягким.
— Что значит «подвергались риску»? — спросила я.
Врач снял очки и протёр их краем халата.
— Речь не о заразе. Речь о наследственной болезни сердца. У Петра редкая форма, которая долго не проявляется. Если вы подписывали документы как его супруга, нам нужно проверить и вас.
— Мне семьдесят три, доктор. Моё сердце столько лет как-то справлялось.
— Оно справлялось, потому что вы не знали, что нужно искать.
Пётр попытался приподняться.
— Сначала операция, — сказал он. — Потом Анна.
— Нет, — ответила я. — Сначала мы оба узнаем правду.
Лена стояла у стены, сжимая ремень сумки. На её лице уже не было прежней уверенности.
— Я не хотела, чтобы всё так вышло, — сказала она.
— Ты хотела, чтобы отец умер без денег, а его дом достался тебе? — спросила я.
— Я хотела вернуть долги.
— Какие долги?
Она открыла сумку и достала пачку квитанций. Бумаги были измяты, некоторые запачканы кофейными кольцами.
— После смерти матери отец оформил кредит на моё лечение. Я должна была вернуть его. Когда он сказал, что перепишет дом на вас, я испугалась.
Пётр нахмурился.
— Я не знал о кредите.
— Ты не спрашивал! Ты пятьдесят пять лет жил так, будто можешь исчезнуть из жизни людей, а потом вернуться и всё исправить одной улыбкой!
Её голос сорвался. В коридоре стало тесно от чужих взглядов, но никто не вмешался.
Я вспомнила, как Пётр в кафе уронил ложку, когда увидел меня. Как долго держал мою руку. Как избегал разговоров о своей семье.
— Почему ты не рассказал ему? — спросила я.
— Он бы продал мастерскую. Он бы снова всё отдал. А я… я не хотела остаться ни с чем.
— Поэтому подделала справку?
Лена отвела взгляд.
— Я отправила страховой старую выписку, которую нашла среди его бумаг. Я думала, отказ будет временным. Хотела выиграть несколько недель и оформить дом на себя.
— А деньги перевела строительной компании?
— Там был мой долг. Я собиралась вернуть их, когда продам дом.
Пётр закрыл глаза. На его виске выступила тонкая полоска пота.
— Ты украла у меня время, — сказал он.
Это было хуже крика.
Лена опустилась на стул и заплакала. Но я не подошла к ней. Слишком много лет я теряла людей, которых любила, и каждый раз кто-то говорил, что обстоятельства были сильнее него. На этот раз обстоятельства имели имя, подпись и банковский перевод.
Утром Петра увезли в операционную. Перед этим он попросил Тамару принести коробку с письмами.
— Если я не проснусь, отдай их Анне, — сказал он.
— Я сама их прочитаю, — ответила я.
— Нет. Прочитаешь вслух.
— Зачем?
— Чтобы я услышал, что ты всё-таки получила их.
Он улыбнулся, но улыбка быстро сменилась болью.
Операция длилась почти пять часов. Я сидела на жёстком стуле возле автомата с водой, а рядом Тамара перебирала копии документов для страховой. Лена ушла в банк возвращать перевод. Она позвонила через час.
— Компания согласилась вернуть деньги, — сказала она.
— Почему?
— Я показала им бумаги. Они поняли, что ремонт дома был оформлен на имя человека, который не давал согласия.
— Ты сама призналась?
— Да.
— И что теперь?
На другом конце провода она долго дышала.
— Я продам свою квартиру и верну остальное. Не ради тебя. Ради него.
Я закрыла глаза.
— Это впервые звучит как поступок, а не как объяснение.
— Анна… ты останешься рядом с ним?
— Если он проснётся, спроси его сама.
Пётр проснулся вечером. Врач сказал, что операция прошла успешно, но восстановление будет тяжёлым. Дом я уже продала, и вернуть его было невозможно. Денег оставалось немного. Зато страховая согласилась оплатить основную часть лечения после того, как получила подлинную справку и признание Лены.
Пётр узнал об этом на следующий день.
— Значит, ты теперь без дома, — прошептал он.
— А ты без мастерской.
— Мастерскую можно построить.
— Дом тоже.
Он долго смотрел на меня.
— Ты жалеешь, что сказала мне «да»?
Я достала из сумки первый конверт из жестяной коробки. Бумага была хрупкой, чернила почти выцвели.
— Я жалею только о том, что не получила это письмо в двадцать лет.
— Там ничего особенного.
— Ты написал, что купил билет и вернёшься через неделю.
— Я не вернулся.
— Но написал.
Он отвернулся к стене.
— Я струсил.
— Нет, Пётр. Ты был мальчишкой, которого увезли взрослые. А потом стал мужчиной, который слишком долго боялся узнать, что уже потерял.
Он заплакал беззвучно. Я положила письмо ему на грудь, туда, где под больничной рубашкой билось сердце.
Лена пришла через три дня. Она принесла не цветы и не очередные оправдания, а банковское уведомление о продаже квартиры и заявление, подтверждающее возврат всех денег.
Пётр прочитал его медленно.
— Ты могла оставить себе хоть что-нибудь, — сказал он.
— Я оставила себе работу в мастерской и возможность смотреть тебе в лицо.
Он кивнул.
— Тогда начни с правды. Всегда начинай с неё.
Лена посмотрела на меня.
— Я могу уйти.
— Можешь, — сказала я. — Но если хочешь быть его дочерью, приезжай не тогда, когда понадобятся бумаги. Приезжай, когда понадобится перевязать ему руку.
Она кивнула и впервые не стала спорить.
Через неделю Петра перевели в реабилитационное отделение. Мы читали письма по одному. В некоторых он рассказывал о своей работе, в других — о том, как искал меня в телефонных справочниках. В одном он написал: «Если ты счастлива, я не стану тревожить твою жизнь». Я перечитала эту строчку дважды.
— Ты всё-таки тревожил, — сказала я.
— Зато ты открыла.
— Что?
— Ту комнату внутри себя.
Я посмотрела на его руку. На безымянном пальце блестело простое серебряное кольцо, купленное в день нашей свадьбы. Моё кольцо осталось в проданном доме — я сняла его, когда подписывала договор. Тогда мне казалось, что вместе с домом исчезает всё, что мы успели построить.
Пётр заметил мой взгляд.
— Я куплю тебе новое.
— Нет.
— Почему?
Я достала из кармана маленькую металлическую бирку от больничного шкафчика — ту самую, с номером 214. Тамара отдала её мне после того, как мы забрали письма.
— Потому что это лучшее напоминание о нашей свадьбе, — сказала я. — Мы чуть не потеряли друг друга из-за бумаг, денег и чужого страха. Но именно в этом шкафчике лежали слова, которые пережили пятьдесят пять лет.
Пётр сжал мои пальцы.
— Прочитай последнее письмо.
— Сам прочитай.
— Я хочу услышать твой голос.
Я развернула пожелтевший лист. Внизу, под неровной подписью, стояла дата — за двадцать семь лет до нашей встречи в кафе.
Я начала читать, а Пётр смотрел на меня так, будто снова ждал ответа на самый важный вопрос своей юности.
Когда я дошла до последней строки, он тихо сказал:
— Анна, я всё-таки вернулся.
Я прижала металлическую бирку к его ладони.
— Тогда не опаздывай больше.
