ЧАСТЬ 4
Елена повернула телефон ко мне.
На экране была выписка с коротким списком переводов. Один платёж ушёл Лауре. Второй — в фирму Марка. Третий, самый крупный, был отправлен человеку по имени Виктор Рид.
Я знала это имя.
Виктор был младшим братом Марка. Двенадцать лет назад он исчез после банкротства своей строительной компании. Марк тогда сказал, что брат уехал за границу и больше не хочет видеть семью.
— Он не за границей, — прошептала я.
Елена кивнула.
— Он работает консультантом у кредитора, который выдал деньги Лауре. Именно он подсказал, как оформить залог.
Марк резко схватил со стола бумажный нож.
— Хватит рыться в моей жизни!
Томас встал между ним и мной.
— Положи нож.
— Ты ничего не понимаешь! — крикнул Марк. — Я годами закрывал долги Виктора. Он обещал вернуть деньги, но каждый раз просил ещё. Если бы я продал дом, всё закончилось бы.
— Поэтому ты решил украсть его у моей матери? — спросил Томас.
— Я хотел сохранить семью!
Лаура вытерла слёзы рукавом.
— Не лги. Ты сказал, что после продажи мы уедем вместе. Сказал, что Каролин подпишет бумаги и ничего не заметит.
Марк побледнел.
Я смотрела на эту женщину и не могла понять, что больнее: её предательство или то, как легко Марк обсуждал мою жизнь, словно меня уже не существовало.
— Ты беременна от него? — спросила я.
Лаура опустила глаза.
— Нет.
Томас вздрогнул.
— Что?
— Я сказала ему, что беременна, потому что он обещал уйти от тебя. Но я не уверена, кто отец. Врач назначил повторное обследование.
Эта ложь не оправдывала её. Но она вдруг сделала всю картину ещё страшнее: Лаура пришла к Марку не за любовью, а за обещанием, которое он никогда не собирался выполнять.
В два часа ночи я позвонила Виктору. Номер нашёлся в банковской выписке.
— Если вы звоните из-за Марка, я всё расскажу, — сказал он после долгой паузы.
Мы встретились утром в маленькой кофейне возле вокзала. Виктор выглядел старше своих пятидесяти лет. На большом пальце у него был след от ожога, а перед ним стояла чашка, к которой он так и не притронулся.
— Марк сказал, что дом ваш, но вы тяжело больны и скоро переедете в лечебницу, — признался он. — Он хотел оформить продажу до того, как вы узнаете о долгах.
— Ты помогал ему?
— Да. И каждый раз думал, что это последний раз.
Он передал мне конверт с расписками и копиями переводов. Я не стала спрашивать, почему он молчал раньше. Некоторые ответы слишком поздно становятся полезными.
К полудню банк отменил сделку. Нотариус аннулировал доверенность, а Марк получил официальное уведомление о задолженности фирмы. Виктор согласился дать письменные показания, но я не позволила истории превратиться только в борьбу бумаг.
Вечером мы снова собрались в нашем доме. На столе лежали часы моего отца. Их стрелки показывали без пяти семь.
— Марк, я подаю на развод, — сказала я.
Он сидел напротив, сжав руки.
— После тридцати одного года ты просто вычеркнешь меня?
— Нет. Я оставлю тебе всё, что ты сам заработал: долги, ложь и обещания Виктору.
Томас положил рядом заявление об аннулировании брака с Лаурой.
— Я тоже ухожу.
Лаура плакала, но не просила прощения. Она лишь спросила, можно ли ей забрать вещи. Томас ответил, что вещи заберёт её сестра.
Когда Марк поднялся, он посмотрел на старые часы.
— Ты правда оставишь дом себе?
Я коснулась треснувшего стекла.
— Нет. Я продам его.
Томас удивлённо взглянул на меня.
— Мам?
— Деньги пойдут на погашение твоего кредита, который ты никогда не брал. Остаток я отдам женщинам, которых обманула фирма Марка. Я не хочу, чтобы этот дом стал наградой за нашу боль.
Виктор, стоявший у стены, тихо сказал:
— Я верну всё, что смогу.
— Начни с правды, — ответила я.
Марк ушёл без крика. На пороге он остановился, будто ждал, что я позову его обратно. Но Томас уже снимал со стены семейную фотографию, где Марк стоял рядом с нами и улыбался так уверенно, словно будущее принадлежало ему.
Мы не выбросили фотографию. Томас положил её в коробку вместе с поддельной доверенностью.
А затем снял со стены часы моего отца.
Стрелки всё ещё показывали без пяти семь.
— Они отстают, — сказал он.
Я завела механизм и перевела стрелки вперёд.
— Нет, сынок. Они просто слишком долго ждали, пока мы посмотрим на них.
И в семь часов ровно часы ударили один раз — коротко, тяжело, как подпись под решением, которое Марк уже не мог отменить.
