ЧАСТЬ 4
Я вырвала телефон из руки Лео.
— Марко! — крикнула я. — Что ты сделал с моей матерью?
Ответа не было.
Только далёкий плач и треск помех.
Затем связь оборвалась окончательно.
В подвале пахло дымом. Где-то наверху люди бегали по бетону, кричали, хлопали двери. Но я слышала лишь собственное дыхание и слабое сопение малыша у моей груди.
Лео смотрел на меня так, будто перед ним стояла не случайная медсестра из контейнера, а недостающий кусок его собственной истории.
— Мы едем в клинику, — сказал он.
— Ты сказал, что поедешь один.
— Я сказал это ему, чтобы он поверил, что всё ещё управляет разговором.
— А если это ловушка?
— Это ловушка.
Он забрал у Бриггса запасной магазин и протянул его мне.
Я посмотрела на оружие.
— Я не умею стрелять.
— Тогда не стреляй. Спрячься за теми, кто умеет.
— Я семь лет работала в отделении новорождённых. Я умею находить детей в темноте, когда вокруг кричат взрослые.
Лео задержал взгляд на моём лице.
— Значит, не отходи от меня.
Мы поднялись по служебной лестнице. На первом этаже горела только половина ламп. У стойки охраны лежал перевёрнутый стул, а на белой плитке тянулась чёрная полоса копоти.
Селин шла впереди.
Бриггс замыкал группу.
— Почему ты не сказала Маре правду раньше? — спросил Лео.
Селин не обернулась.
— Потому что твой брат следил за каждым, кто искал Аделину. А Мара была единственным человеком, которому она доверила ребёнка.
— Она доверила ей и собственную жизнь, — сказал Лео.
— Нет. Она знала, что Мара — её дочь.
Я остановилась.
Слова упали между нами тяжелее выстрела.
— Что ты сказала?
Селин повернулась.
— Твоя мать была не медсестрой. Она была врачом клиники Святой Агнессы. Аделина нашла её после того, как Марко приказал убрать записи о девочке, родившейся у женщины без имени.
— У какой женщины?
— У той, которую твоя мать пыталась спасти.
Лео шагнул к Селин.
— Хватит говорить загадками.
— Мара — дочь Марко.
Я ударила Селин по лицу.
Звук ладони разнёсся по холлу.
— Ты врёшь.
— Хотела бы я.
Лео отступил, будто его толкнули.
— Марко не мог иметь детей, — сказал Бриггс.
Селин посмотрела на него.
— Он мог. Просто не хотел, чтобы об этом знала семья. Мара родилась от женщины, которую он использовал как прикрытие для своих сделок. Твою мать он заставил записать ребёнка мёртвым. Она отказалась и спрятала девочку в другой семье.
Я почувствовала, как пальцы малыша обхватили край моей кофты.
— Почему Аделина знала?
— Потому что она была той самой женщиной, — ответила Селин.
Всё внутри меня оборвалось.
Аделина. Женщина на пирсе. Женщина, которая прижимала ладонь к моей щеке, когда я была маленькой. Женщина, которую я считала подругой матери.
Она была моей матерью.
Лео подошёл ближе.
— Мара, я не знал.
— Ты знал, что Марко крал детей.
— Я подозревал. Но думал, что он переправляет лекарства и оружие. Я не видел документов.
— Ты не спрашивал.
Он принял это без оправданий.
И именно это оказалось страшнее любой лжи.
У клиники мы оказались в двадцать три сорок. Здание стояло у старого грузового канала, окна первого этажа были разбиты, а на крыше мигал красный маяк.
Лео поднял руку.
Все остановились.
Изнутри донёсся детский плач.
Я узнала его сразу — плач моего малыша, которого я называла Тихоном, потому что он засыпал только под стук поездов.
— Он внутри, — прошептала я.
— И ещё девять детей, — сказала Селин.
Мы вошли через прачечную. Пахло йодом, мокрой ватой и горелым пластиком. В коридоре стояли десять переносных колыбелей. Девять были заняты.
Рядом лежала женщина в белом халате.
Она была жива.
Я узнала её руки раньше лица — тонкие пальцы, пятнышко у большого ногтя.
Мама.
— Мара, — прошептала она.
Я упала перед ней на колени.
— Ты жива.
— Аделина успела вывести тебя. Я не смогла уйти с ней.
— Почему ты позволила мне думать, что умерла?
Мама закрыла глаза.
— Потому что Марко угрожал тебе. Он сказал, что если я произнесу твоё имя, он найдёт тебя раньше меня.
Лео стоял у стены, не вмешиваясь.
Мама заметила его.
— Ты сын Витторио Росси?
— Да.
— Тогда слушай внимательно. Марко подделывал подпись Лео, но печать клиники получил через твоего отца. Витторио знал о детях. Он не останавливал Марко, пока деньги шли в семью.
Лео сжал челюсть.
— Мой отец умер три года назад.
— А его бухгалтер жив. И хранит счета.
Бриггс резко обернулся.
— Кто?
— Я, — сказал он.
Мы все посмотрели на него.
Бриггс достал из внутреннего кармана маленькую жестяную коробку. На крышке была вмятина в форме полумесяца.
— Я забрал копии, когда понял, что Марко уберёт свидетелей. Но не хватило смелости выступить против семьи.
Лео подошёл к нему.
— Ты привёл Мара сюда, потому что знал?
— Я нашёл её имя в старом журнале. Когда увидел ребёнка, понял, что Марко снова начал вывозить малышей.
— Почему не сказал мне раньше?
Бриггс посмотрел на меня.
— Потому что ваш брат держал фотографию Мары у себя в кабинете. Он ждал, когда она сама приведёт его к Лео.
Из динамиков клиники зашипел голос Марко:
— Как трогательно. Все родственники собрались.
Стальные двери коридора захлопнулись.
— Мара, ты всегда была упрямой. Мать спрятала тебя, Лео защищал порт, а я годами собирал долги семьи. Остался один вопрос: кто получит ребёнка?
Я встала.
— Он не товар.
— Ты говоришь это так, будто сама не продала его Росси.
— Я принесла его к человеку, который мог спасти остальных.
— Ошибаешься. Он спасёт только себя.
Лео поднял голову к камере под потолком.
— Марко, я знаю о Витторио.
На экране вспыхнуло лицо моего дяди. Он улыбался, но улыбка держалась плохо.
— Не произноси имя отца.
— Ты думал, что он оставил тебе порт. На самом деле он оставил мне счета, печати и признание, заверенное нотариусом.
Я посмотрела на Лео.
Он достал из кармана серебряную пластинку и раскрыл её ногтем. Внутри был тончайший листок, свернутый в иглу.
— Аделина спрятала это в кулоне, — сказал он. — Здесь номер ячейки и подпись нотариуса.
Марко перестал улыбаться.
— Ты не мог знать.
— Я не знал. Пока Мара не принесла мне ребёнка.
— Убей их, и всё закончится.
Лео посмотрел на девять колыбелей.
— Нет. Закончится то, что ты называешь семьёй.
Бриггс вставил ключ в старый пульт у стены. Двери открылись. За ними стояли люди Лео, но впереди них — несколько журналистов и представители благотворительного фонда, которых Селин успела вызвать из соседнего здания.
Марко увидел их на камере.
— Ты подготовил это заранее?
— Нет, — ответил Лео. — Это сделала Мара.
Я не понимала, о чём он говорит.
Селин передала мне телефон. На экране было письмо, которое я отправила ещё в подвале, пока Лео спорил с Крейном. Я переслала фотографии документа, кулона и девяти колыбелей матери Аделины, главному врачу и журналистке, чью почту знала по работе.
Марко понял раньше меня.
Он потерял не только порт.
Он потерял возможность спрятать детей.
В коридоре появился Крейн — живой, грязный, с окровавленным плечом. Он бросил оружие на пол.
— Я больше не работаю на Марко, — сказал он. — Он приказал убить Аделину. Я не смог.
Мама закрыла лицо ладонями.
— Ты оставил её там.
— Я привёл Мару к контейнеру. Это было единственное место, где люди Росси точно нашли бы её.
Я подошла к Крейну.
— Ты мог спасти Аделину.
— Мог.
— Но не спас.
Он опустил глаза.
— Поэтому я расскажу всё.
Марко закричал, чтобы его заткнули, но его голос уже не имел власти. Люди в коридоре слышали каждое слово.
Лео подошёл ко мне, пока медики забирали маму и детей.
— Я не стану просить тебя называть меня семьёй, — сказал он.
— Хорошо.
— Но я могу дать тебе доступ к счетам и клинике. Всё, что принадлежало моему отцу, пойдёт на лечение детей.
— А ты?
— Я оставлю себе только портовый склад и долги.
Я посмотрела на него.
— Ты правда отдашь всё?
— Нет. Не всё.
Он кивнул на Тихона.
— Его имя останется у него. Никто больше не будет записывать детей чужой собственностью.
Мама протянула мне руку. Я вложила в неё пальцы.
В другой руке Лео держал серебряный кулон. Он положил его на металлический стол рядом с девятью бирками новорождённых.
На каждой было имя.
На последней — имя моего сына.
Мара Вейл, мать.
А рядом, в графе «отец», стоял прочерк.
Я взяла ручку и написала там: «Не назначается».
Тихон заплакал.
Я подняла его на руки и пошла к маме, пока за спиной Марко впервые понял, что его империя держалась не на страхе, а на бумагах, которые теперь читали вслух.
У колыбели девятого ребёнка я остановилась.
Он сжал мой палец.
И серебряный кулон, спасший нас из контейнера, тихо звякнул о край металлической бирки.
Пропустили начало?
