ЧАСТЬ 4
…Я выхватила конверт раньше Артёма.
Он ударил ладонью по столу.
— Не открывай.
От этой фразы мне стало спокойнее. Не потому, что я перестала бояться. Просто в ней наконец прозвучала правда: боялся он.
Я разорвала край конверта. Внутри лежали три листа и небольшая флешка, но главным оказался не электронный носитель. Главным был нотариально заверенный отказ Ларисы от всех прав на архив и заявление о передаче денег, полученных за наши фотографии, на лечение Веры.
— Сколько? — спросила я.
Нина заглянула через моё плечо.
— Три миллиона двести тысяч.
Вера прикрыла рот рукой.
Артём рассмеялся.
— Вы правда думаете, что эти бумаги что-то значат? Деньги ушли. Архив принадлежит мне.
Я перечитала последнюю страницу. Там стояла дата — сегодняшняя, но подпись Ларисы была сделана дрожащей рукой.
— Здесь сказано, что архив возвращается нам.
— Лариса не могла этого сделать, — бросил Артём.
Мама медленно подняла глаза.
— Могла.
Он повернулся к ней.
— Ты понимаешь, что без меня останешься ни с чем?
— Я уже осталась ни с чем в тот день, когда Вера ушла из гримёрки с разбитым лицом.
В студии стало так тихо, что я слышала, как в прожекторе потрескивает нагретый металл.
Я посмотрела на маму.
— Почему ты сделала это сегодня?
Она не ответила сразу. Её пальцы перебирали ручку трости, и под ногтем большого пальца темнела полоска чернил.
— Потому что Артём пришёл ко мне ночью, — сказала она. — Он хотел продать архив частной клинике. В рекламе должны были использовать ваши фотографии, а подпись Веры под договором он собирался подделать. Я поняла, что если снова промолчу, он заберёт у неё даже право на собственное лицо.
Вера отвернулась.
— И ты решила, что одного раскаяния хватит?
— Нет. Поэтому отдала деньги и документы.
— Деньги, которые ты годами прятала?
Мама закрыла глаза.
— Я тратила их на твоё лечение.
Вера вздрогнула.
— Моё лечение оплачивала тётя Нина.
Нина тихо сказала:
— До последнего года — да. Но потом часть переводов приходила от фонда, созданного на имя Ларисы. Я не знала, кто его учредил.
Вот этого мы не ожидали. Вера медленно села. На лице у неё проступила растерянность, но не прощение.
— Почему ты не сказала? — спросила она у матери.
— Потому что боялась, что ты решишь, будто деньги покупают прощение.
— Они его не покупают.
— Я знаю.
Артём дёрнулся к папке. Я встала между ним и столом.
— Не трогай.
— Ты понятия не имеешь, сколько людей я могу натравить на вас.
— А ты понятия не имеешь, сколько людей уже смотрят прямой эфир.
За стеклом оператор поднял большой палец. Камеры продолжали работать. Трансляция не остановилась: зрители видели разговор, слышали каждую угрозу и уже переписывали документы на телефоны.
Артём понял это одновременно со мной.
Он побледнел, схватил своё пальто и пошёл к выходу.
— Ты не уйдёшь с архивом, — сказала Вера.
— Архив уже не у меня.
— Что?
Он обернулся. В его взгляде впервые не было самоуверенности.
— Я продал его вчера.
Мама тяжело поднялась.
— Кому?
— Компании, которая сегодня утром должна была получить все права.
Нина открыла рот.
— Но договор аннулирован.
— Только если покупатель согласится.
Он ушёл, оставив на столе запах мокрой шерсти и смятый стакан.
Я думала, что главный ужас закончился. Но Вера смотрела не на дверь. Она смотрела на флешку.
— Что там? — спросила я.
Я вставила её в ноутбук фотографа. На экране появилась папка с датой последней съёмки. Внутри были снимки, которых никто из нас не видел: Вера сидит на полу гримёрки, Нина прижимает салфетку к её щеке, Артём держит ручку двери, а мама стоит напротив него.
Но последний снимок был сделан уже после того, как Веру якобы увезли.
На нём мама сидела в машине рядом с дочерью и держала в руках не медицинскую карту, а билет на поезд.
— Она не отправляла меня в клинику, — прошептала Вера.
Я увеличила изображение. На билете читался пункт назначения: небольшой город у моря.
Мама побледнела.
— Я хотела вывезти её от Артёма.
— Почему тогда сказала, что бросила меня? — спросила я.
— Потому что он угрожал тебе. Он сказал, что если ты узнаешь правду, тебя заберут люди, которым нужны новые лица для рекламы. Я думала, что прячу одну дочь, чтобы спасти другую.
Вера встала.
— Ты не спасла нас. Ты разделила нас.
Мама кивнула, принимая удар.
— Да.
Это «да» оказалось тяжелее любых оправданий.
Через час мы поехали в нотариальную контору. Не в полицию и не в суд. Нам нужно было остановить продажу архива до того, как покупатель подпишет документы.
Покупателем оказался владелец клиники, где когда-то лечили Веру. Он ждал нас в кабинете с видом человека, который привык покупать чужие истории.
— Сделка уже оплачена, — сказал он.
Я положила перед ним договор с поддельной подписью.
— Тогда вы купили подделку.
Вера добавила:
— А теперь можете выбрать: вернуть архив и деньги добровольно или объяснить всем, почему собирались показывать моё лицо в рекламе лечения, которого я не просила.
Он долго смотрел на бумаги. Потом позвал бухгалтера.
Деньги вернули к вечеру. Архив передали нам. Права закрепили за Верой и мной поровну.
Артём потерял не только сделку. После трансляции от него отказались два издательства и рекламная сеть. Люди, которым он годами продавал нашу улыбку, впервые увидели цену этой улыбки.
Нина получила работу у фотографа, который снимал нас в тот день. Она больше не была гримёршей, которую можно заставить молчать. Она стала хранителем архива и свидетелем нашей истории.
Мама не поехала с нами домой. Вера не простила её.
Но и не отвернулась, когда мама попросила оставить ей один снимок.
— Зачем? — спросила я.
— Чтобы помнить не вас в платьях, — сказала Лариса. — А девочку, которую я не защитила.
Вера выбрала снимок из гримёрки. На нём не было красивых лиц. Только её ладонь, моя ладонь и медная заколка-ласточка, лежащая между нами на полу.
Я думала, что Вера заберёт фотографию себе. Но она разделила её ножницами по линии между нашими руками.
Половину протянула маме.
— Это не прощение, — сказала она. — Это доказательство того, что ты больше не можешь переписать прошлое.
Мама прижала снимок к груди.
Мы с Верой вышли из нотариальной конторы с папкой документов и коробкой старых фотографий. На самой верхней лежал снимок, который когда-то сделал Артём: две девочки смотрят в объектив, не понимая, что их детство уже продают.
Вера провела пальцем по шраму на щеке и спросила:
— Ты правда каждую ночь оставляла мне какао?
— До четырнадцати лет.
— Оно хоть раз не остывало?
— Нет. Я всегда ждала.
Она улыбнулась. Не для камеры.
И впервые за двенадцать лет мы пошли рядом, не пытаясь быть одинаковыми: её шрам ловил свет, а моя рука держала половину фотографии, где между двумя детскими ладонями лежала медная ласточка.
Пропустили начало?
