ЧАСТЬ 4

Телефон продолжал звонить.

Дэниел не отвечал.

— Возьмите трубку, — сказала я.

— Эвелин…

— Пусть все услышат.

Он нажал на зелёную кнопку и включил громкую связь.

— Дэниел, — заговорил мужской голос, — скажи, что я не участвую в этом. Я предупреждал твою мать, что документы опасны.

Дэниел побледнел.

— Какие документы?

— Те, что она принесла нотариусу. И те, что забрали из квартиры. Я ухожу из дела. Немедленно.

Патрисия рванулась к телефону.

— Ты не имеешь права бросать нас!

— Имею. После того как выяснилось, что подпись судьи подделана, я не буду вашим адвокатом.

Связь оборвалась.

В палате никто не двигался.

Потом Коул коротко распорядился:

— Перекрыть этаж. Отправить наряд к квартире. Изъять записи камер. Патрисию Беннетт и Мелиссу Харпер не выпускать до беседы со следователем.

— Я мать! — закричала Патрисия. — Я просто защищала семью!

— Защита семьи не включает подделку подписи и попытку забрать ребёнка у матери, — ответил Коул.

Мелисса плакала, вытирая лицо рукавом дорогого пальто.

— Я не знала про квартиру.

— Но знали про документы, — сказала я.

Она опустила голову.

— Я думала, всё законно.

— Вы слышали, как ваша мать сказала, что подпись поддельная.

Мелисса закрыла глаза.

— Я услышала это только сейчас.

— Нет. Вы услышали это тогда, когда она сказала, что Эвелин «ничего не вспомнит». Просто решили не спрашивать.

Сотрудница отделения забрала у меня детей на короткий осмотр. Я смотрела, как Ноа и Лили исчезают за стеклянной дверью, и впервые за весь день позволила себе задрожать.

Дэниел подошёл ближе.

— Я не хотел отдавать Лили навсегда.

— Тогда зачем подписал?

— Мама говорила, что ты устанешь. Что близнецы разрушат нашу жизнь. Что Мелисса станет лучше, если получит ребёнка.

— А ты поверил?

Он молчал.

Коул включил запись с панели моей кровати. В палате снова прозвучал голос Патрисии:

«Ты три года сидишь на шее у моего сына».

Потом голос Мелиссы:

«Я уже выбрала имя Клэр».

Потом слова Дэниела, сказанные всего несколько минут назад:

«Я не думал, что они зайдут так далеко».

Он услышал себя со стороны.

Его лицо изменилось.

— Я правда это сказал, — прошептал он.

— Да.

— Но я не хотел…

— Намерения не стирают поступки.

Он сел на стул, где утром стояла корзина с подарками для детей. Между его пальцами дрожал брелок от машины.

— Ты подашь на развод?

— Я подам заявление после того, как врачи разрешат мне уйти. А дальше пусть всё решают адвокаты.

— Можно всё исправить.

— Нет, Дэниел. Можно признать, что ты это сломал.

Через два часа полиция нашла в квартире металлический ящик. Его вынес не Дэниел, а Патрисия: камера у лифта показала, как она закрывает лицо шарфом и несёт его к машине Мелиссы.

Внутри лежали мои служебные записи, копии угроз и папка с личными документами.

Они искали не доказательства против меня.

Они искали то, чем можно было надавить на меня позже.

Следователь нашёл ещё и распечатку с расписанием моих слушаний. На полях Патрисия написала: «После выписки забрать обоих, если не согласится».

Я прочитала эту фразу в больничном коридоре, держась за металлический поручень.

Дэниел стоял рядом.

— Я не знал про это.

— Но знал достаточно.

На следующий день Патрисию и Мелиссу увезли на допрос. Нотариус признал, что подписал документы, не видя меня: Патрисия заплатила ему и сказала, что я тяжело больна и не могу приехать.

Дэниел дал показания.

Это не спасло наш брак.

Он всё равно пытался вернуть контроль.

Сначала звонил каждый час.

— Давай поговорим без адвокатов.

— Нет.

— Я могу забрать тебя и детей домой.

— В ту квартиру, где твоя мать искала мои документы?

— Я сменю замки.

— Ты должен был сделать это до того, как она вошла туда.

Потом он прислал цветы. Белые лилии, которые я терпеть не могла из-за резкого запаха.

Я попросила медсестру вынести их.

Через неделю мы с детьми переехали в маленький дом на окраине Ривертона. Там был скрипучий деревянный пол, узкая кухня и окно, из которого было видно старый клён. Мне нравилось, что никто не знал, кто я.

Я вернулась к работе через три месяца.

Первое заседание после декрета проходило в зале с высокими окнами. Когда я вошла, секретарь улыбнулась и положила передо мной новую ручку.

— Ваша честь, вы готовы?

Я посмотрела на медный жетон на цепочке.

— Теперь да.

Суд назначил Патрисии наказание за подделку документов, незаконное удержание ребёнка и проникновение в квартиру. Мелисса получила условный срок и обязательное лечение, а нотариуса лишили лицензии.

Дэниел не сел в тюрьму. Он признал вину, прошёл длительные встречи с семейным психологом и получил право видеть детей только в присутствии специалиста.

Первые встречи были тяжёлыми.

Ноа плакал, когда слышал его голос.

Лили прятала лицо в моём плече.

Однажды, спустя пять месяцев, Дэниел пришёл с маленькой деревянной коробкой.

— Это тебе, — сказал он.

Внутри лежали старые фотографии и записка.

«Я понял, что потерял не семью в тот день, когда ты ушла. Я потерял её, когда решил, что твоя тишина означает согласие».

Я прочитала и вернула коробку.

— Я не могу снова стать твоей женой.

— Я знаю.

— И не буду спасать тебя от последствий.

Он кивнул.

Это был первый раз, когда он не спорил.

Через несколько недель выпал первый снег. Ноа уже ползал по ковру, а Лили сидела у окна и рисовала восковыми мелками. Она нарисовала дом, двух маленьких человечков и женщину с длинной цепочкой на шее.

— Это ты? — спросила я.

— Мама, — сказала она.

— А это что?

Она показала на жёлтый кружок у моей груди.

— Твой свет.

Я рассмеялась и прижала её к себе.

В тот вечер на телефон пришло последнее сообщение от Дэниела.

«Я получил повышение. Теперь могу снять квартиру ближе к вам. Может быть, мы начнём сначала?»

Я долго смотрела на экран.

Потом написала:

«Мы уже начали сначала. Только теперь — без тебя».

И удалила переписку.