Я произнёс в прямом эфире одну фразу о Пугачёвой — и человек рядом с Галкиным вдруг перестал улыбаться

— Только посмотрите на это, — сказал я в прямом эфире, и режиссёр за стеклом так резко побледнел, будто увидел на экране собственный приговор.

За моей спиной застыла фотография Аллы Пугачёвой. Прожектор бил ей прямо в лицо, зрители молчали, а внизу экрана уже бежала строка с моими словами. Я ещё не закончил фразу, но кто-то в аппаратной понял: выпуск пошёл не по плану.

— Сергей, осторожнее, — прошептала ведущая Марина, прикрыв микрофон ладонью. — Мы обсуждаем образ, а не личную жизнь.

— А я именно об образе и говорю, — ответил я. — Неприятно наблюдать, во что превращают легенду, когда рядом с ней постоянно звучат чужие голоса.

В студии пахло горячим пластиком и кофе из бумажных стаканов. У меня в кармане лежал маленький деревянный футляр из орехового дерева. Внутри был камертон, подаренный мне отцом ещё в консерватории. Двадцать лет я носил его с собой и сжимал пальцами, когда понимал: разговор уже не о музыке, а о страхе.

Страх стоял между нами.

— Вы хотите сказать, что Максим Галкин виноват в том, что происходит? — спросила Марина.

Я посмотрел в красную лампочку камеры.

— Я хочу сказать, что человек, который любит легенду, не превращает её в декорацию для собственного спектакля.

За стеклом режиссёр поднял руку. Звук отключили.

Марина продолжала улыбаться, но её пальцы дрожали на краю стола.

— Рекламная пауза, — произнесла она.

Свет погас. В ту же секунду в студию вошёл мужчина в чёрном костюме. Я уже видел его возле съёмок Максима Галкина. Виктор Карелин, продюсер нового интернет-проекта, говорил тихо — так, что остальные начинали нервничать за него.

— Вы сейчас переходите границу, — сказал он.

— Какую именно?

— Ту, за которой начинаются последствия.

— Последствия начинаются тогда, когда вместо разговора о музыке зрителю продают чужую жизнь.

Карелин наклонился ко мне. От него пахло мятными леденцами.

— Вы понимаете, что этот выпуск можно закрыть навсегда?

— Закрывайте.

Его улыбка появилась и исчезла.

— А если вместе с ним закроется и ваша карьера?

Я достал футляр. Металл тихо звякнул о дерево.

— Карьера заканчивается не тогда, когда тебя увольняют. Она заканчивается, когда ты начинаешь повторять чужую ложь.

Карелин выпрямился. Марина опустила глаза.

Тогда завибрировал мой телефон. Незнакомый номер. Я ответил прямо в студии.

— Сергей Анатольевич? — спросил женский голос. — Я должна передать вам одну вещь. Только не открывайте её при Карелине.

Я посмотрел на продюсера. Он стоял в двух шагах и делал вид, что не слышит.

— Кто вы?

— Человек, который был в той комнате, когда Алла Борисовна сказала правду.

Связь оборвалась.

Через минуту курьер принёс тонкую папку, перевязанную бечёвкой. На обложке не было имени и адреса. Только вчерашняя дата и карандашная надпись: «Не верьте отрывку».

Карелин увидел папку и впервые перестал улыбаться.

— Отдайте её мне, — сказал он.

— С какой стати?

— Потому что вы не знаете, с чем играете.

Он протянул руку. Я прижал папку к груди, а пальцы другой руки сомкнулись вокруг холодного камертона. В коридоре зажужжал лифт. Кто-то быстро приближался к студии. Ручка двери опустилась, папка раскрылась на первом листе, и я увидел знакомый почерк…

ЧАСТЬ 2

На бумаге действительно был почерк Аллы Борисовны. Неровные буквы наклонялись вправо, а последняя строка обрывалась резким росчерком, будто человек писал стоя и внезапно услышал за дверью чужие шаги.

«Если вы видите только этот фрагмент, значит, остальное уже вырезали».

Я успел прочитать лишь это.

Дверь распахнулась, и в студию вошла женщина лет пятидесяти в тёмно-зелёном пальто. Она держала в руке плоский металлический футляр для очков и смотрела не на меня, а на Карелина.

— Елена Вадимовна? — спросил продюсер.

— Вы меня помните, Виктор.

— Я помню всех, кто подписывает документы.

— А я помню всех, кто заставляет других их подписывать.

Марина резко встала. Колёсико её кресла ударилось о ножку стола. Внутри меня поднялась тяжёлая, почти физическая тревога. Я понял: эта женщина пришла не спасать меня. Она пришла потому, что больше не могла молчать.

— Кто вы? — спросил я.

— Бывший редактор проекта. И человек, который собрал исходные записи.

Карелин протянул руку к папке.

— Елена, вы нарушаете соглашение о неразглашении.

— Нет, Виктор. Я нарушила его неделю назад, когда поняла, что вы собираетесь использовать вырезанную фразу против человека, который её не произносил.

— Не устраивайте спектакль.

— Спектакль уже устроили вы.

За стеклом аппаратной загорелась красная лампа. Кто-то снова включил эфир, но звук оставили выключенным. На большом экране зрители видели заставку с фотографией Пугачёвой. Внизу теперь ползла строка: «Гость отказался продолжать разговор».

— Они уже монтируют выпуск, — тихо сказала Марина.

— Конечно, — ответил Карелин. — И если Сергей хочет сохранить хотя бы остатки репутации, ему лучше подписать опровержение.

Он достал из внутреннего кармана планшет и повернул экран ко мне. На нём был короткий видеоролик: я в студии, мой голос говорил: «Алла Борисовна сама согласилась стать частью этого проекта». Слова звучали убедительно. Слишком убедительно.

— Я этого не говорил, — произнёс я.

— Зритель услышит именно это.

Елена открыла свой металлический футляр. Внутри лежала крошечная карта памяти.

— На ней исходная запись, — сказала она. — Но одного видео мало. Нужен человек, который подтвердит, что происходило до включения камер.

— Где он? — спросил я.

Елена посмотрела на дверь.

— В соседней комнате. Он приехал только после того, как получил сообщение от Аллы Борисовны.

Карелин впервые повысил голос:

— Никто никуда не пойдёт!

— Вы не имеете права нам приказывать, — сказала Марина.

— Я оплачиваю эту студию!

— А правда вам не принадлежит, — ответил я.

Мы вышли в коридор. Лифт уже уехал, лампочки над дверями мигали, а в конце прохода стоял невысокий мужчина с тростью. Он держал в руках старый блокнот и смотрел на меня так, будто видел не ведущего, а последнего свидетеля.

— Сергей Анатольевич, — сказал он. — Я был звукооператором в той комнате. И я слышал, что произошло до записи.

Карелин остановился за моей спиной.

Мужчина раскрыл блокнот, но не успел произнести ни слова. Из студии донёсся крик Марины: экран сам переключился на прямую трансляцию с камеры в коридоре, а на нём появилась строка, которой не должен был видеть никто…

ЧАСТЬ 3

На экране возникла не заставка, а запись с камеры над служебным входом. Время в углу показывало 21:47 предыдущего вечера. Мы увидели длинный коридор, комнату для подготовки гостей и Виктора Карелина, который стоял у двери, закрывая её собой.

В кадре была Алла Пугачёва. Она сидела у окна, положив ладони на чёрную трость. Рядом лежала папка с распечатанными страницами.

— Я не буду говорить то, чего не говорила, — произнесла она.

— Вы скажете это ради проекта, — ответил Карелин.

— Ради проекта я уже дала интервью.

— Нет. Ради проекта вы повторите нужную фразу.

Он положил перед ней лист. Камера не слышала каждого слова, но звук с карты памяти Елены включился через колонки, и голос стал чистым.

— Вы хотите, чтобы я обвинила человека, которого пригласили защищать музыку? — спросила Алла Борисовна.

— Мы хотим, чтобы зритель увидел конфликт.

— А если я откажусь?

Карелин наклонился к ней.

— Тогда в эфир уйдёт только тот кусок, где вы говорите, что устали от него и больше не доверяете. Мы подпишем это как вашу личную позицию.

В студии стало тихо. Марина закрыла рот ладонью. Елена побледнела, а мужчина с тростью опустил голову.

Я смотрел на экран и чувствовал, как леденеют пальцы вокруг камертона. Все эти часы я думал, что защищаю собственное имя. Оказалось, рядом со мной пытались украсть чужой голос.

На записи Алла Борисовна взяла ручку и написала несколько строк. Именно этот лист лежал теперь в моей папке.

— Я подпишу только одно, — сказала она. — Что разговор был смонтирован без моего согласия.

— Вы ничего не подпишете, — ответил Карелин.

Тогда в дверях появился звукооператор. Молодой человек за камерой резко обернулся, запись дёрнулась, а Карелин выхватил у него микрофон.

— Выключить всё!

— Поздно, — произнесла Елена.

Она вставила карту памяти в ноутбук. На экране открылся полный файл: две камеры, отдельная звуковая дорожка и список изменений. В нём было видно, что из моей реплики вырезали шесть слов, а затем соединили её с ответом Аллы Борисовны.

Карелин шагнул к ней.

— Вы понимаете, что это означает?

— Да, — сказала Елена. — Что вы подделали интервью.

Он повернулся ко мне.

— Сергей, вы ещё можете всё остановить. Скажите, что это монтаж. Подпишите бумагу — и завтра вы снова будете в эфире.

Я достал камертон. Ударил по нему ногтем.

Чистый звук прошёл по коридору и затих.

— Я слишком долго слушал людей, которые называли фальшь необходимостью, — сказал я. — Больше не буду.

В этот момент мой телефон зазвонил. На экране высветился тот же незнакомый номер.

— Сергей Анатольевич, — сказала женщина. — Вы увидели только первую запись. Есть ещё одна. Она касается не монтажа.

— Что ещё вы нашли?

— Имя того, кто оплатил давление на Аллу Борисовну. И если вы сейчас передадите материалы юристам, он узнает раньше нас.

За спиной Карелина погас экран. Он достал свой телефон, посмотрел на сообщение и вдруг сел на ближайший стул.

— Нет, — прошептал он. — Они не могли это отправить.

Я взглянул на Елену.

— Что там?

Она прочитала сообщение и подняла на меня глаза.

— Вторая запись уже ушла человеку, который сегодня утром должен был подписать с Карелиным главный контракт. И теперь он едет сюда…