ЧАСТЬ 4
— По какой доверенности? — спросила я.
В комнате никто не шевелился.
Мастер держал в руке отвёртку. Карина смотрела на Вадима. Раиса Фёдоровна прижимала к груди край плаща, будто могла спрятаться за ним от услышанного.
— На ваше имя, — ответил сотрудник банка. — Нотариальная доверенность датирована августом. По ней ваш супруг имел право подавать документы на продажу квартиры.
— Я ничего не подписывала.
— Поэтому мы приостановили сделку. Но покупатель уже внёс задаток.
— Кто покупатель?
— Компания «Северный дом».
Вадим резко сел.
— Это не продажа. Это была предварительная заявка.
— Ты только что сказал, что не знаешь о доверенности, — напомнила я.
— Я не обязан отчитываться за каждую бумагу!
— За доверенность на продажу моей квартиры обязан.
Я включила громкую связь. Сотрудник банка продолжил:
— Мы отправим вам копии документов. Также советуем немедленно обратиться в полицию и к нотариусу.
— Я уже обратилась, — ответила я.
Участковый достал блокнот.
— Я зафиксирую ваши объяснения. Но если есть подозрение на подделку подписи, этим займётся следователь.
Вадим вскочил.
— Вы не можете так со мной разговаривать! Это семейный спор.
— Семейным спором подделка документов не становится, — сказал участковый.
Телефон Вадима зазвонил. Он посмотрел на экран и побледнел.
— Кто это? — спросила Карина.
Он не ответил.
Звонил его деловой партнёр Сергей. Вадим отошёл к окну, но новая запись телефона стояла на столе, и голос всё равно слышали все.
— Ты обещал, что квартира будет продана до пятницы, — сказал Сергей. — Покупатель уже требует деньги обратно. Если сделка сорвётся, я передам следствию переписку.
— Закрой рот и приезжай сюда.
— Нет. Теперь сам разбирайся.
— Сергей!
Вызов оборвался.
Вадим медленно опустил телефон.
Я вдруг почувствовала не торжество, а усталость. Мне не хотелось кричать. Не хотелось доказывать очевидное. Я просто хотела, чтобы этот человек перестал входить в мою жизнь без стука.
Адвокат, которого я вызвала ещё утром, приехал через двадцать минут. Его звали Михаил Андреевич. Он был невысоким, в мокром пальто, и всё время раскладывал бумаги строго по краю стола.
— Инна Сергеевна, я просмотрел копии, — сказал он. — Ситуация серьёзная, но для вас перспективная. Квартиру нельзя продать без вашего личного участия. Сделку остановят. По доверенности назначат экспертизу.
— А кредит?
— Если вы не подписывали заявление, банк не сможет взыскать с вас долг. Но придётся доказать подделку.
Вадим усмехнулся.
— Она сама всё подписала. Просто забыла.
Михаил Андреевич достал диктофон.
— Тогда вы не будете возражать против прослушивания разговора, который состоялся вчера?
— Какого разговора?
— Вот этого.
Он нажал кнопку.
В кухне раздался голос Вадима: «Тебе одной хватит однушки. Я всё посчитал». Потом мой голос: «Почему ты скрывал телефон?» Потом его: «Карина не лезет».
Вадим слушал молча.
Собственный голос звучал из маленького диктофона спокойнее, чем в его памяти. Без уверенности. Без права. Только с раздражением человека, который привык, что ему верят.
— Вы это записывали? — спросил он.
— Я записывала не для мести, — ответила я. — Я записывала, потому что впервые поняла: если не сохраню ваши слова, вы потом скажете, что я всё придумала.
Раиса Фёдоровна закрыла лицо руками.
Карина отошла к двери.
— Я не буду с тобой жить, — сказала она.
— Карина, подожди.
— Ты обещал, что квартира твоя. Ты обещал, что Инна уйдёт. Ты обещал, что у тебя нет долгов.
— Я всё исправлю.
— Ты даже сейчас говоришь не правду, а обещание.
Она сняла с вешалки свой пуховик. В кармане у неё звякнули ключи.
Я не остановила её.
Вадим посмотрел на меня.
— Ты довольна?
— Нет.
— Тогда чего ты хочешь?
— Чтобы ты забрал вещи и больше не приходил без предупреждения.
Он пошёл в спальню. Через минуту оттуда донёсся звук открывающегося шкафа, потом глухой удар чемодана о стену.
Когда он вернулся, на связке его ключей всё ещё болталась жестяная рыбка. Та самая, которую я привезла с моря, когда Кате было шесть.
Вадим снял её и положил на стол.
— Забери.
Я не прикоснулась.
— Это твой брелок.
— Нет. Ты его купила.
— Тогда оставь.
Он впервые не нашёл ответа.
Через два дня следователь вызвал нас на допрос. Вадим пришёл в той же рубашке, в которой объявлял мне о Карине, только воротник был помят. Он пытался говорить уверенно, но пальцы всё время скользили по краю стула.
— Я считал квартиру общей, — повторял он.
— Вы видели договор дарения? — спросил следователь.
— Нет.
— Вы знали, что собственник Инна Сергеевна?
Вадим молчал.
Следователь включил запись.
— «Я всё посчитал», — прозвучал его голос.
Вадим вздрогнул.
Я смотрела на него и вдруг поняла: он впервые слышит себя не изнутри, а со стороны. Не как мужа, который устал. Не как мужчину, вынужденного выбирать. А как человека, заранее распределившего чужую жизнь по своим удобным полкам.
— Вы признаёте, что планировали продажу квартиры? — спросил следователь.
— Я хотел закрыть долги.
— За счёт собственности супруги?
— Я думал, она согласится.
— Почему?
Вадим поднял на меня глаза.
— Потому что она всегда соглашалась.
Эта фраза ударила сильнее остальных.
Не потому, что была правдой.
А потому, что он наконец сказал правду о себе.
Через месяц экспертиза подтвердила: подпись на доверенности подделана. Банк списал с меня все обязательства. Сделку отменили. Долг Вадима перед партнёром признали его личным долгом, а не семейным.
Следствие возбудило дело о подделке документов и мошенничестве. До суда Вадим не имел права приближаться к квартире без моего согласия.
Раиса Фёдоровна сначала звонила каждый день.
— Ты могла решить всё внутри семьи, — говорила она.
— Я двадцать один год решала всё внутри семьи.
— Он всё-таки отец Кати.
— И это не даёт ему права продавать мою квартиру.
После этого она позвонила ещё один раз.
— Он живёт у Сергея на даче. У него почти ничего нет.
— У него есть возможность отвечать за свои решения.
— Ты стала жестокой.
— Нет. Я просто перестала быть удобной.
Катя приехала ко мне в воскресенье. Мы сидели на кухне, и она резала яблоки маленьким ножом с деревянной ручкой. За окном падал первый снег.
— Мам, ты жалеешь?
— О чём?
— Что не промолчала.
Я посмотрела на её руки. В детстве она всегда отрезала кожуру слишком толсто, и я ворчала. Теперь она делала всё аккуратно, тонкими длинными полосками.
— Я жалею только, что так долго молчала.
— Он спрашивал, можно ли ему увидеться со мной.
— Можно, если ты сама этого хочешь.
— А ты?
— Я больше не буду решать за тебя.
Катя положила нож.
— Я не хочу выбирать между вами.
— Тебе и не придётся. Я не прошу тебя выбирать.
Она обняла меня, и я почувствовала запах яблок и её шампуня. Впервые за много недель мне не нужно было прислушиваться к шагам за дверью.
Я вернулась в аптеку на прежнюю должность, но попросила перевести меня в утреннюю смену. Теперь по дороге домой я заходила в маленькую пекарню на углу, покупала ржаную булочку и шла медленно, не проверяя телефон каждые пять минут.
В спальне освободилась половина шкафа. Я не стала превращать её в склад. Поставила туда коробки с книгами и старый проигрыватель, который Катя подарила мне на день рождения.
На холодильнике появился её рисунок: наш дом, жёлтое окно и две женщины, стоящие рядом. На крыше она нарисовала огромную красную птицу.
— Это кто? — спросила я.
— Свобода, — ответила Катя.
Я засмеялась.
— Очень большая.
— Ей нужно место.
Суд начался зимой. Вадим признал, что подал документы на продажу квартиры, но утверждал, что был уверен в моём согласии. Судья спросила, почему он не взял у меня обычную письменную доверенность.
Он долго молчал.
Потом сказал:
— Я думал, она не станет возражать.
Я сидела в зале и смотрела на его руки. Когда-то эти руки застёгивали на Кате лыжный комбинезон, меняли розетки и держали мою ладонь в роддоме. Теперь они лежали на столе обвиняемого.
Мне было больно.
Но боль больше не означала, что я должна его спасать.
Через несколько недель он написал мне письмо. Не позвонил, не попросил передать через мать, а написал от руки на двух листах.
«Инна, я всё понял. Карина ушла. С долгами я разберусь. Давай хотя бы поговорим. Мы прожили слишком много лет, чтобы закончить всё так».
Я перечитала письмо один раз.
Потом положила его рядом с жестяной рыбкой.
Вадим пытался вернуть брелок через адвоката. Я забрала его не потому, что хотела сохранить память о нём. Просто рыбка была моей.
Я вымыла её тёплой водой, осторожно вытерла полотенцем и подвесила на крючок возле новой двери. Жёлтая краска почти вся облупилась, но маленький хвост всё ещё блестел.
В тот же вечер Вадим позвонил с неизвестного номера.
— Инна, это я.
— Я знаю.
— Можно войти? Я оставил у тебя старые часы.
— Я отправлю их через курьера.
— Ты правда не хочешь со мной поговорить?
Я посмотрела на кухонные часы с треснувшим циферблатом. Они всё ещё тикали, хотя стрелки иногда отставали на пять минут.
— Нет, Вадим.
— Даже после двадцати одного года?
— Именно после двадцати одного года.
Он молчал.
— Ты могла бы дать мне шанс.
— Я давала тебе двадцать один год.
Я отключила телефон.
На следующий день выпал снег. Катя пришла после работы, сняла сапоги и поставила их сушиться у батареи. Потом заметила рыбку у двери.
— Ты оставила её?
— Да.
— Почему?
Я провела пальцем по облупившейся жёлтой краске.
— Она напоминает мне, что я всё-таки умею возвращаться домой.
Катя улыбнулась и повесила рядом свой красный шарф.
За окном темнел город. В квартире пахло яблоками, тёплым хлебом и свежей краской. Никто не требовал от меня съехать. Никто не решал, сколько места мне положено.
Я закрыла дверь на новый замок.
Жестяная рыбка тихо звякнула.
И впервые этот звук был похож не на прощание, а на свободу.
Пропустили начало?
