ЧАСТЬ 4

— Телефоном Максима, — ответила я.

На другом конце провода повисла тишина.

— Мы уже вызвали службу безопасности банка, — сказал сотрудник. — Вам нужно приехать утром и написать заявление.

— Я приеду.

— Инна, не делай этого, — резко сказал Максим.

Я повернулась к нему.

— Ты только что слышал, что произошло.

— Это ошибка системы.

— Тогда тебе нечего бояться.

Он сделал шаг ко мне, но Геннадий Павлович встал между нами.

— Не подходи к ней.

Максим рассмеялся, однако смех получился сухим и испуганным.

— Пап, ты правда веришь этой женщине больше, чем своему сыну?

— Я верю документам.

Елена Вадимовна закрыла папку.

— И записям.

Максим схватил телефон и начал кому-то звонить.

— Сергей? Срочно подними все документы по студии. Нет, сегодня. Мне всё равно, сколько это стоит.

Он слушал ответ, потом его лицо стало жёстким.

— Что значит, вы больше не представляете мои интересы?

Пауза.

— Вы не можете бросить меня сейчас.

Елена Вадимовна тихо сказала:

— Видимо, можете.

Максим прижал телефон к уху.

— Я заплачу вдвое.

Из динамика донёсся приглушённый голос адвоката, но мы всё равно услышали каждое слово:

— После того как вы использовали чужую подпись и пытались вывести деньги, я не буду участвовать в этом деле.

Связь оборвалась.

Максим медленно опустил руку.

Я смотрела на него и впервые не чувствовала желания спасти.

Раньше мне казалось, что любовь — это когда ты объясняешь чужую жестокость усталостью, страхом или тяжёлым днём. Теперь я понимала: иногда любовь заканчивается не громкой ссорой, а моментом, когда ты перестаёшь придумывать оправдания.

Елена Вадимовна попросила включить запись ещё раз.

Мы сидели на кухне. За окном мокрый снег лип к стеклу.

— Не связывайтесь с ней напрямую, — звучал голос Максима. — Она эмоциональная и ничего не понимает в цифрах.

Он слушал себя, опустив голову.

— Я был зол, — прошептал он.

— Но ты сказал это сам, — ответил его отец.

— Я не хотел, чтобы она ушла.

— Ты сделал всё, чтобы она захотела уйти.

Максим посмотрел на меня.

— Инна, давай начнём сначала.

— С чего?

— Я верну деньги.

— Дело не только в деньгах.

— Я изменюсь.

— Ты мог измениться до того, как подделал мою подпись.

Он замолчал.

На следующий день я приехала в банк к девяти утра. На стойке мне выдали прозрачную папку с копиями документов. На первой странице стояла распечатка операции, а рядом — фотография с камеры: Максим сидел у моего ноутбука, пока я была в павильоне.

Он думал, что никто не заметит.

Но камера заметила.

Банк заблокировал залог, переводы вернули на общий счёт, а заявление передали следователю. Я не требовала мести. Я просто рассказала правду и перестала прикрывать человека, который годами прятался за моим молчанием.

Через неделю Максим съехал к приятелю. Геннадий Павлович остался в квартире, потому что настоял: это его жильё и он не собирается отдавать его сыну, пока тот не возместит ущерб.

В комнате Максима остался только пустой книжный шкаф и вмятина на стене от снятой полки.

На подоконнике лежала наша фотография с поездки к озеру. Я подняла её, долго смотрела на прежние улыбки, а потом убрала в ящик.

Не порвала.

Просто перестала держать перед глазами.

Через три недели мы с Тоней подписали договор с «Северным садом». Маленькая студия открылась на первом этаже старого дома возле парка. Стены мы покрасили в тёплый молочный цвет, поставили длинный деревянный стол и повесили над ним медную лампу.

Я приходила туда в половине восьмого.

Включала свет.

Открывала окна.

Слушала, как просыпается город.

На двери появилась табличка: «Студия Инны Орловой». Я долго смотрела на свою фамилию. Потом оставила её.

Не ради Максима.

Ради себя.

Эмма Робертовна стала приходить по пятницам. Теперь она покупала не один тюльпан, а маленький букет.

— Значит, вы всё-таки сделали это, — сказала она однажды.

— Что именно?

— Перестали просить разрешения быть счастливой.

Я засмеялась.

В тот день к нам пришла девочка лет семи с мамой. Она долго рассматривала витрину, а потом попросила лист бумаги. Нарисовала цветы, у которых вместо стеблей были разноцветные дороги.

— Это ваш магазин, — объяснила она. — Тут все могут выбрать, куда идти.

Я прикрепила рисунок возле кассы.

Прошло четыре месяца.

Первый снег выпал в ноябре. Он лёг на ступени студии тонким белым слоем, и я долго чистила крыльцо маленькой щёткой. В кармане у меня лежала та самая флористическая лента — узкая, медного цвета, с которой начался мой первый самостоятельный букет. Я носила её как закладку в ежедневнике.

Максим написал в декабре.

«Я всё понял. Давай встретимся. Я могу забрать вещи и поговорить».

Я прочитала сообщение в перерыве между заказами.

Тоня стояла рядом и молча резала стебли.

— Ответишь?

— Да.

Я написала: «Вещи я передам через отца. Говорить нам больше не о чем. Береги себя».

Он ответил почти сразу:

«Ты правда так легко всё вычеркнула?»

Я посмотрела на рисунок девочки, на медную лампу, на ряд ваз с чистой водой.

Потом убрала телефон экраном вниз.

Не всё, что заканчивается, нужно вычёркивать. Иногда достаточно перестать возвращаться туда, где тебя каждый день убеждали, что ты меньше, чем есть.