ЧАСТЬ 4
Люсия не успела убрать руку от телефона, как двери зала распахнулись.
Вошли двое сотрудников финансовой службы и женщина в строгом тёмном костюме.
— Госпожа Адриана Сантильян? — спросила она.
— Да.
— Нам нужно поговорить с вами и с господином Маурисио отдельно.
Маурисио первым поднялся со стула.
— Разумеется. Я сам всё объясню.
— Нет, — спокойно ответила женщина. — Сначала вы пройдёте с нами.
Его адвокат схватил папку.
— Мой клиент не обязан отвечать без меня.
— Тогда идите рядом с ним, — сказала она. — Но не пытайтесь никому звонить.
Маурисио достал телефон.
Сотрудник протянул ладонь.
— Оставьте его на столе.
Впервые я увидела на его лице настоящий страх.
Не скорбь.
Не раскаяние.
Страх потерять контроль.
— Адриана, — сказал он, — ты понимаешь, что делаешь?
— Да.
— Если ты сейчас промолчишь, всё можно исправить.
— Ты уже сказал это однажды. Когда Эмилия умерла.
Он отвёл взгляд.
Его увели в соседнюю комнату для опроса. Я осталась с Люсией, Иваном и членами совета. За стеклянной стеной было видно, как Маурисио сидит напротив следователя, сцепив руки. Валерия исчезла ещё до окончания заседания.
Через двадцать минут адвокат Маурисио вышел к нам.
Он выглядел старше, чем час назад.
— Я прекращаю представлять его интересы, — сказал он.
— Почему? — спросила я.
— Он потребовал, чтобы я заявил о подделке записи, хотя сам только что подтвердил дату перевода. А потом попросил уничтожить копии документов.
Люсия медленно кивнула.
— Вы будете свидетельствовать?
Адвокат посмотрел на закрытую дверь.
— Я буду делать то, что требует закон.
Через полчаса следователь включила запись, которую нашли в телефоне Эмилии.
Оказывается, медсестра записывала короткие сообщения для родителей детей из реанимации. Она хотела отправить их, когда состояние ребёнка стабилизируется. Телефон Эмилии лежал в пакете с её вещами, а запись случайно сохранилась в памяти устройства.
На экране появилась дата: 2:26 ночи.
Я нажала на воспроизведение.
Сначала послышался мой голос, тихий и дрожащий:
— Папа скоро ответит, солнышко. Он сейчас в дороге.
Потом голос Эмилии:
— Папа не хочет со мной говорить?
Я закрыла глаза.
И тут в записи прозвучал другой голос. Маурисио. Он отвечал на звонок помощницы, но, видимо, не знал, что линия ещё не прервалась.
— Не соединяй меня ни с кем, — говорил он. — Я не собираюсь портить поездку из-за очередной паники Адрианы. Пусть сама разбирается с ребёнком.
Повисла пауза.
Затем Валерия спросила:
— А если с девочкой действительно что-то серьёзное?
— К утру всё пройдёт, — ответил он. — Я не для того заплатил за виллу, чтобы слушать больничные истории.
Запись закончилась щелчком.
Маурисио услышал её из соседней комнаты. Дверь была приоткрыта. Он поднялся и вошёл, белый, с опущенными плечами.
— Это не так, — прошептал он.
Следователь развернула к нему экран.
— Вы узнаёте свой голос?
Он молчал.
— Ответьте.
— Да.
Это было первое честное слово, которое я услышала от него за семь дней.
Он сел. Его руки дрожали.
— Я не думал, что она умрёт.
— Но вы знали, что ей плохо, — сказала я.
— Я думал, что ты преувеличиваешь.
— Я отправила вам сообщение: «Она не может дышать».
Он провёл ладонью по лицу.
— Я хотел один раз пожить для себя.
— Ты жил для себя годами. Просто я называла это семьёй.
Его отвезли на допрос. Позже суд подтвердил временное отстранение от управления компанией и запретил ему приближаться к счетам фонда. Против него возбудили дело о мошенничестве, подделке документов и присвоении средств.
Он пытался утверждать, что был не в себе от горя.
Запись отвечала за него.
На следующий день я впервые вошла в кабинет Маурисио одна. На стенах висели фотографии с клиентами, кубки, благодарственные письма. В шкафу стоял его чемодан, ещё пахнущий морским солнцем.
Я открыла спальню.
Половина шкафа была пустой. На полке осталась только одна вещь — моя фотография с Эмилией, перевёрнутая лицом к стене.
Я поставила её обратно.
В комнате дочери всё было иначе. Там не осталось пустых мест. На кровати лежало одеяло с жёлтыми звёздами, на столе стояла чашка с засохшей кисточкой, а у подушки сидел кролик с загнутой лапкой.
Я взяла его и прижала к груди.
В тот вечер я впервые плакала не потому, что Маурисио предал меня. Я плакала потому, что Эмилия больше никогда не спросит, где папа.
Через три недели совет назначил меня управляющей фонда и временным руководителем компании. Я не хотела этой должности, но научилась приходить в офис к восьми, проверять договоры и говорить «нет» людям, которые привыкли слышать только «конечно».
Иван стал руководителем внутреннего контроля. Люсия поставила на мой стол новую лампу — такую же, как у отца. Мы вернули деньги, остановили сомнительные контракты и передали документы следствию.
Тереса пришла ко мне однажды утром.
Она стояла у двери, сжимая старую сумку обеими руками.
— Маурисио хочет, чтобы ты забрала заявление, — сказала она.
— Он сам может мне это сказать?
— Он не может сейчас свободно звонить.
— Тогда ответь ему вместо меня.
— Он твой муж.
Я посмотрела на пустую чашку Эмилии, стоявшую на подоконнике.
— Он был моим мужем, когда я звонила ему ночью. Он стал чужим, когда решил, что наша дочь мешает его отдыху.
Тереса заплакала.
— Ты хочешь уничтожить моего сына.
— Нет. Я просто больше не буду спасать его от последствий.
Через два месяца суд подтвердил обвинения. Маурисио признал часть финансовых нарушений, но продолжал отрицать, что виноват в смерти Эмилии. Я никогда не утверждала обратного. Я знала: болезнь забрала дочь, а его выбор оставил меня одну рядом с ней.
Это были разные вещи.
И обе навсегда изменили мою жизнь.
Через четыре месяца я переехала в небольшой дом в Керетаро. Там был сад с белыми ромашками и широкое окно в кухне. По утрам я варила кофе, открывала ставни и слушала, как соседские дети бегут в школу.
Я снова начала рисовать.
Сначала только маленькие солнца — так Эмилия называла ромашки. Потом дом, дерево, кролика с кривой лапкой. На одной картинке девочка стояла рядом с женщиной и держала её за руку. Лица у девочки не было, но я знала, кто это.
Однажды в ноябре выпал первый снег. Он лёг на сад тонким белым покрывалом. Я вынесла на крыльцо деревянную коробку с вещами Эмилии и долго не могла её открыть.
Там лежала медная звезда из моего старого медальона.
Я сняла её с цепочки в день похорон, чтобы не потерять у могилы, и всё это время носила в кармане.
Телефон зазвонил.
На экране высветился незнакомый номер.
Я уже знала, кто это.
— Адриана, — произнёс Маурисио после короткой паузы. — Я хочу увидеть тебя. Не ради денег. Просто поговорить.
Я смотрела на снег.
— О чём?
— О нас. О том, что всё ещё можно вернуть.
— Нет, Маурисио.
— Ты даже не спросишь, как я?
— Я знаю, как ты. Ты впервые слышишь собственные слова и не можешь заставить кого-то выключить запись.
Он долго молчал.
— Я любил тебя.
— Возможно. Но любовь не должна заставлять человека чувствовать себя одиноким в палате, у детской кровати и на похоронах.
— Дай мне шанс.
Я закрыла глаза.
Передо мной возникло лицо Эмилии, её сухие губы и маленькая рука, тянущаяся к телефону.
— Я дала тебе шанс в 2:11 ночи. Ты не ответил.
Я завершила звонок.
Потом положила телефон экраном вниз и открыла коробку.
Кролик с загнутой лапкой сидел сверху, как маленький сторож. Я пришила к его груди медную звезду, чтобы она больше никогда не терялась.
Снег продолжал падать.
Я прижала игрушку к сердцу и впервые почувствовала не пустоту, а тишину.
Тишину, в которой больше никто не мог приказать мне ждать.
Я отпустила его руку, но не свою жизнь.
Пропустили начало?
